00:32 

Westen и Miroku Rei, Германия, Турция

Хеталийский Рандом
Название: Лицом к лицу
Авторы: Westen и Miroku Rei
Персонажи: Турция/Германия
Жанр: AU, повседневность, драма (есть подозрение на PwP)
Рейтинг: NC-17


Садык любил оставаться в квартире на выходных. В эти дни вся бригада расходилась по домам, но поскольку в собственном доме турка ничто особенно не привлекало, он с радостью соглашался на дежурства. Плохо работает водопровод? Да плевать, как будто это самое важное в жизни. Кафель на кухне все еще не положен, голыми ногами по холодному цементу не особенно походишь? Турок фыркнул и затянулся оставленным бригадниками кальяном. Вот что важно, вот что действительно нужно. Густой дым на выдохе, легкое головокружение, сдавливающее затылок, заставляющее сердце биться сильнее, слабый привкус травки на языке.
Садык развалился на тюфяке и посмотрел на недоделанный потолок. Хорошо бы завтра увильнуть от смены – он никогда не любил болтаться на стремянках. Хорошо бы вообще затаиться, слиться со стеной, смеяться над друзьями и ждать, пока работа не будет готова. Хорошо бы получить деньжат в качестве премии – но ведь эти чертовы немцы еще более жадные, чем те самые пресловутые евреи, которых они так хотели истребить!
Садык, сказать по правде, не особенно любил эту гребаную страну – но сюда переехал сначала двоюродный брат, потом подались один за другим друзья, и в какой-то момент выбора просто не осталось. Садык потянулся следом – туда, где его уже ждали свободное место в строительной бригаде, небольшая квартира в трущобах, да злые взгляды в спину от «истинных арийцев».
Турок подавился очередной затяжкой, когда в дверь громко постучали. Дым выходил изо рта скомканными клубками, пока Садык пытался откашляться, а за дверью меж тем раздался громкий голос, заставивший турка чертыхнуться.
«Никогда, шайтан тебя подери, не поминай гребаных арийцев - нагрянут...» Благостное настроение было испорчено, кальян пришлось отставить в сторону, подняться с мягкого тюфяка и, проклиная всех немцев разом, а того, что припёрся в такую рань, в отдельности, направиться к двери, повернуть в замке ключ и с выражением вселенской скорби и незаслуженной обиды пнуть дверь.

Первым, с чем столкнулся Людвиг на входе в квартиру, стала широко открытая ему навстречу дверь: гостеприимно настроенный турецкий рабочий распахнул её от всей души, словно ждал как минимум явления райских гурий, а, открыв, застыл на пороге, обманутый в своих лучших ожиданиях. Людвиг застыл с другой стороны, приложив руку к пострадавшему от столкновения с дверью лбу. Пальцам было мокро и горячо, удар получился крайне неудачным, чёрт с ней с кровавой ссадиной, но ходить ещё несколько дней с шишкой посреди лба или переливающимся всеми цветами радуги фингалом было совершенно немыслимо. Предстояли деловые встречи с заказчиками, с вышестоящим начальством, а докладывать о ходе работ, блистая полученным увечьем, казалось нарушением всех возможных рамок и норм приличия.
- Лёд, - простонал Людвиг, забыв о приветствии, - мне срочно необходим лёд, чтобы разобраться с этим безобразием.
И в подтверждение собственных слов, отодвинув с прохода турка, вошёл внутрь. Не упасть, споткнувшись о лежащий ровно посреди прохода рулон обоев, было равносильно чуду, но на ногах удалось удержаться. Турок наконец соизволил войти и запереть дверь, но оглядываться Людвиг не стал, направился в сторону кухни добывать лёд. Кухня встретила его батареей пустых бутылок, заполненным до краёв мусорным мешком, зацементированным полом, которого плитка и не думала касаться и, как следствие, отсутствием даже намёка на холодильник. Ванная, куда он отправился промыть ссадину холодной водой, оказалась немногим лучше: наличие плитки её вполне красило, отсутствие воды в кране - нисколько.
Из комнаты ощутимо чувствовался смутно знакомый сладковатый запах и шёл густой дым, турецкий рабочий обнаружился именно там, возлежащий на подушках, как султан в гареме, и выпускающий колечки дыма в непобеленный потолок. Кажется, он и не думал помогать в поисках льда, да и вообще как-либо напрягаться. Вид у него был счастливый и умиротворённый, чего о себе Людвиг сказать не мог: от дыма слезились глаза, а травмированная голова болела ещё больше, во рту пересохло, пульс, кажется, зашкаливал, а на лбу выступила испарина.
- Что это значит? - турок продолжал меланхолично лежать на подушках, не обращая на говорившего никакого внимания. - У вас не сделано ничего, хотя срок сдачи квартиры подходит к концу. Нет нормального водопровода, кухня и комната не обустроены совершенно, стройматериалы лежат где попало.
Несделанная работа вместе с совершенно вопиющим нарушением законодательства окончательно вывела Людвига из привычного спокойного и рассудительного состояния. Он всегда с подозрением относился к рабочим-эмигрантам, предпочитая нанимать на работу соотечественников, как выяснилось, совершенно оправдано: турки радостно спускали деньги немецких налогоплательщиков на свои нужды, не предоставляя взамен ничего.
Турок молчал, и это раздражало больше всего: хитрецу было отлично известно, что политически корректные инстанции всегда будут на его стороне, несчастный мигрант из трущоб окажется жертвой деспотичного начальника-европейца, которого немедленно наградят клеймом "проклятый фашист".
Людвиг закусил губу, сделав пару шагов по направлению к турку.
- У вас вообще осталось хоть какое-то понятие о долге и совести?
Глупый вопрос, очевидно же, что нет. И не было никогда.

- Это очень, мм.. философский вопрос, - медленно протянул Садык, выпуская на слове "очень" струю густого дыма изо рта.
Признаться честно, ситуация была весьма щекотливая, и турок то и дело поглядывал на прораба, пытаясь по его лицу отследить, когда до немца дойдет, что забито в кальян. Хорошо бы не допустить этого, но вот что можно придумать, Садык плохо себе представлял.
- Может..? - протянул было мундштук турок, но быстро понял, что эта идея далека от гениальности. - Вы, кажется, не нашли холодильник? Он, эмм, временно в спальне.
Чем, кроме лени, можно было объяснить столь странное дизайнерское решение, Садык не знал, поэтому решил не акцентировать на этом внимание прораба. Сейчас главное увести его из комнаты, пока не начались вопросы о содержимом кальяна.
Немец нахмурился, но Садык не дал ему долго думать.
- Правда, льда там нет. Но что-нибудь сейчас найдем.
Открыв холодильник, Садык мгновенно изобразил взглядом "Это всё не мое" и, проигнорировав штабеля бутылок с сомнительным содержимым, достал ведерко мороженого.
- Подойдет? - спросил турок и, не дожидаясь ответа, приложил ведерко ко лбу немца, едва не стукнув того из-за дружелюбной размашистости турецких жестов. - Не стоит благодарностей.
Последняя фраза была сказана больше издевательски, с подтекстом: "Полюбуйтесь, какой я любезный, а то вечно вы, арийские задницы, думаете, что по-немецки мы только материться и девок снимать умеем".

Ведёрко с мороженым Людвиг успел перехватить прежде, чем оно завершило бы свою славную траекторию, сделав высокий немецкий лоб симметрично разбитым. От прикосновения к холодной поверхности ссадина защипала, а по лбу и щеке вниз поползли струйки холодной воды, левый глаз пришлось прикрыть и, щурясь, смотреть на турка исключительно правым. Всё ещё открытая дверца холодильника являла взору очередные ряды бутылок, выстроенные непонятно по какому принципу и занимавшие порядочно места.
От холода голова переставала кружиться, и сознание понемногу прояснялось; дурнота, вызванная запахом турецкого кальяна, прошла, стоило только от кальяна отойти. Мимолётное и в корне неверное желание поставить турка на приличествующее ему место сменилось вполне закономерной и логичной мыслью вызвать полицию - налицо был факт невыполнения трудового договора, распития спиртных напитков в неположенном месте и употребления наркотических веществ. Останавливало одно: турецкая бригада находилась непосредственно под его, Людвига, руководством, отдать правонарушителей в руки полиции означало признание собственной некомпетентности и неспособности верно подобрать рабочих.
- Послушайте, герр, - Людвиг невольно запнулся, поняв, что имени собеседника не знает, все турки были для него на одно лицо, расплывающееся в довольной ухмылке, сытое, провоцирующее, наглое, - вы и ваши коллеги нарушили контракт, вы лично нарушаете немецкое законодательство, превратив строительный объект в наркопритон, и всё это вы полагаете в порядке вещей.
Турок беззаботно улыбался. Так же, как при открытии злополучной двери, так же, как несколько минут назад в обнимку с кальяном, так же, как передавая мороженое. Улыбался, чувствуя собственную безнаказанность, радуясь текущему моменту и откровенно издеваясь. Больше всего на свете хотелось эту улыбку стереть.

Кажется, за время пламенной речи немца у Садыка была только одна задача - хранить сфокусированный взгляд. Мысли шли в сторону, кардинально отличную от упреков прораба. Где-то к концу речи Садык думал примерно о том, что все немцы - ужасные неженки. Подумать только, этому немцу всего лишь дали по лбу да слегка дунули кальяном в лицо, а вид такой, будто на войне ногу оторвало. Конечно, Садык хорошо понимал, что он бы в такой ситуации уже валялся на полу, стонал благим матом и требовал компенсации за жестокое обращение с рабочими. Деньги лишними, как известно, не бывают. Но если смотреть в на ситуацию более философски...
- Интересно, вкусное? - словно не заметив тирады немца, Садык сунул палец в ведерко с мороженым, а затем облизал его. - Мм, вишневое. Хотите, герр?
Турок понимал, что он откровенно нарывается. Но остановиться уже не мог - этот прораб слишком чопорный, слишком надутый, слишком занудный. Больше всего на свете хочется выбить его из колеи, заставить недоумевающе поднимать брови - стереть эту суровую маску хозяина положения с лица.
Садык понял, что злило его больше всего - этот самый скрытый смысл: "Я тут хозяин, это моя страна и мои правила!" И плевать, что немец, возможно, в чем-то прав - сейчас это не нравится турку, и все тут. Ну что ж, этот "герр" еще успеет пожалеть о своих мыслях.
Слабо улыбнувшись последней сумасбродной идее, Садык снова залез в холодильник, достал из открытого ведерка с другим мороженым торчащую оттуда ложку и, приторно-широко улыбаясь, ткнул эту самую ложку в губы немцу.
- Обязательно попробуйте, очень вкусное, мое любимое.

Он бы честно ответил, что не хочет ни мороженого, ни кальяна, ни видеть обнаглевшую турецкую физиономию, но одноразовая пластиковая ложка омерзительно-розового цвета застыла ровно напротив рта, касаясь нижней губы. Людвиг брезгливо сжал губы и поморщился - неизвестно, сколько турецких рабочих ело именно из этого ведёрка и именно этой ложкой, честно говоря, и знать не хотелось.
Руки у турка слегка дрожали, ложка двигалась вдоль линии губ, теряя часть содержимого, к текущей по подбородку и вниз по шее холодной воде прибавилось подтаявшее мороженое. Краем глаза Людвиг увидел собственное отражение в дверце холодильника - блестящие глаза, плотно сжатые губы, вымазанные густой белой массой - кадр, просящийся на обложку третьесортного порнографического кино. Людвиг тряхнул головой, отгоняя неподходящие мысли, приложенное к ссадине ведёрко мороженого выскользнуло из рук и покатилось по полу, остатки содержимого ложки оказались размазанными по щеке.
Турка такой поворот событий нисколько не взволновал, ложку он с большим удовольствием облизывал сам, глядя на немца тёмными шальными глазами. Турок был не в себе, что было очевидно и бросалось в глаза, он не слышал, что ему говорят, а на мир реагировал каким-то невнятным, ясным одному себе образом. Сейчас ему пришло в голову перекусить мороженым в компании начальника, чем он решит заняться дальше, Людвиг старался не думать.
- Послушайте, - немец совершенно не представлял, как именно разговаривать с невменяемым собеседником, равно как не понимал, как вернуть того в нормальное состояние.
Вспомнилось, как в подростковом возрасте он сам напился, первый и последний раз в жизни, перебрал, желая в полной мере ощутить самостоятельность и принадлежность к миру взрослых. Кто-то из приятелей, будучи наиболее трезвым, тогда хлестал его по щекам, стараясь вернуть в сознание. Отвесить пару пощёчин турку было делом опасным и могло повлечь малоприятные последствия, но другого выхода Людвиг не видел.
- Всё, что я сделаю, - он глубоко вдохнул, - делается исключительно для вашего блага.
Вдох был определённо лишним - кальян в соседней комнате никто так и не потушил, и через приоткрытую дверь проникал всё тот же разъедающий глаза дым с терпким запахом. Вместо того, чтобы дать турку затрещину, Людвиг пошатнулся и чуть не упал. Занесённая для удара рука упёрлась в холодильник, а щека, измазанная мороженным, - в щёку турка, на удивление горячую.

Садык сначала на секунду замер, а потом только рассмеялся, когда до него, наконец, дошло, что, собственно, происходит с прорабом. Привыкший за бурную юность ко многим видам дури, турок просто представить себе не мог, что кого-то снесет просто от запаха гашиша. Но тут, когда немец качнулся, хотя намеревался сделать явно что-то другое, в голове Садыка появилась дерзкая и наглая идея. В конечном счете, он давно хотел поиздеваться над этими долбаными «хозяевами страны», и плевать, что хозяин сейчас тут всего в одном экземпляре, уже слегка покалеченный и совсем не слегка неадекватный.
- Спасибо большое, герр, за такое радение о моем благе, - широкая улыбка турка светилась слишком уж показной благодарностью. – Позвольте и мне проявить заботу и избавить вас от этого двусмысленного пятна на щеке, которое, не могу не признать, чрезвычайно вашему лицу идет.
Говорить витиеватыми фразами получалось более чем хреново, но Садык, мягко говоря, рассчитывал, что немец не сможет воспринять и этого, тем более, когда действия идут сразу за словами.
Поэтому в следующий момент Садык уже высунул язык и медленно, со вкусом провел им по щеке прораба, краем глаза стараясь следить за реакцией – происходящее его откровенно забавляло. Облизнувшись после того, как мороженого на щеке немца не осталось, Садык снова широко улыбнулся и заговорил опять – уже шепотом, ему показалось, это прозвучит более зловеще.
- О Аллах, что же теперь будет, герр? Ведь слюна у турков хуже серной кислоты, щеку разъест за три минуты. Может, попробуете промыть страшную рану спиртом? У нас его тут много, в отличие от воды...
В глазах турка плясали бесенята – все же не стоило, наверное, так усердствовать с кальяном.

- Глупости какие, - язык с трудом ворочался, и слова не желали лезть наружу, - серная кислота разъедает кожу и шипит. Ощущение должно быть неприятное и крайне болезненное, а это не больно, а...
Окончание фразы так и застряло где-то в горле. Не то потому, что язык совершенно перестал слушаться, не то потому, что, как закончить, Людвиг не знал. Не больно, не неприятно, но что-то в корне неправильное и недозволительное в прикосновении чужого горячего языка к вымазанной щеке было. Он не знал, хочет ли стереть со щеки влажный, чуть холодящий кожу, след, но знал, что сделать это определённо нужно.
Следовало вообще сделать многое: придти в себя, указать зарвавшемуся турку на его место, обязанности и необходимость соблюдать субординацию, но ноги приросли к полу, рука - к холодильнику, а голова предательски кружилась, казалось, упусти он точку опоры, мир перевернётся окончательно. Людвиг не упускал и держался, но трёх точек опоры решительно не хватало. А перед глазами маячила ухмыляющаяся физиономия турка, шальные глаза, блестящие губы, лихорадочно облизывающий их язык. Движения турка казались чересчур быстрыми, собственные конечности двигались как в замедленной съёмке. Он вообще был слишком порывистым, слишком быстрым, слишком разговорчивым, слишком... живым, раскованным, необременённым?
Вопиющая наглость и страсть к провокации раздражала, в этом чудилась ловушка, желание поймать на недопустимом, где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что выиграть, играя на чужом поле, всё равно не получится. Но голова была пустой и на удивление лёгкой, мысли не задерживались, вытесняемые сладким дурманящим дымом, перед глазами плясали чёртики, трансформируясь в одного - турецкой наружности, горячего, неадекватного и влекущего, с перепачканной мороженым нижней губой.
- Помолчи, а? - только бы заткнуть наглеца.
Людвиг положил вторую руку на плечо турку, чуть подался вперёд, касаясь лбом его лба, осторожно провёл языком по губе, слизывая подтаявшее мороженое, и прижался губами к горячему рту.
Турок не будет диктовать условия, Людвиг просто не мог позволить подобного.

... Ну или думал, что не мог.
Потому что в следующий момент язык турка уже протиснулся в рот немца, нагло и уверенно перехватывая инициативу. Вместе с этим языком пришел странный горьковатый вкус дыма, вяжущий слюну и в первое же мгновение выбивающий из колеи.
Как бы ни был Садык удивлен действиями прораба, сдаваться он не собирался - тем более, когда понимал, что у него есть все шансы установить турецкую диктатуру хотя бы в пределах этой квартиры.
Губы у немца, кстати, оказались вполне приятными - провести по тонкой нижней языком, чуть прикусить, слабо оттянуть и беззвучно усмехнуться - да, тонкие северные губы, которые достаточно редко встречаются на востоке. И хотя Садык пока совсем не понимал мотива такого поступка со стороны немца, поцелуй ему скорее нравился, чем не нравился. В нем было что-то, рушившее к шайтану всякие границы, условности вроде "своя страна - чужая страна", "хозяин - гость". Оставался только один критерий, по которому можно было судить о положении вещей - кто кого поимеет. И Садык считал, что шансы на победу в этом случае у него весьма велики.
Однако нужно действовать грамотно. Тем более, когда собственное сознание явно поддается воздействию кальяна немного меньше, чем сознание уже явно сбитого с толку немца. Поэтому Садык снова усмехнулся, на секунду заглянув своими хитрыми глазами в глаза прораба, а потом медленно, так, чтобы это движение было показательным, сполз спиной по холодильнику вниз, оставляя немца наблюдать за этой картиной в довольно странном полусогнутом положении.
Самое время для шуточек ниже пояса.
- Ай-ай, герр, кажется, в вашей голове крутится хороший сюжет немецкого фильма, - Садык широко улыбнулся, располагаясь на полу поудобнее, а затем вальяжно хлопнул себя ладонью по колену. - Не хотите ли присесть ненадолго?

От поцелуя голова закружилась ещё сильнее, а в горле пересохло. Где-то на задворках сознания уныло и бесперспективно билась мысль об отсутствии всякого объяснения происходящего. Понять, что именно на него нашло, Людвиг не мог. Его никогда не привлекали экстремальные ситуации, мужчины вообще и турецкие эмигранты в частности. Людвиг был консерватором и конформистом, всю жизнь плывшим по течению и не выделяющимся из толпы, таким как все: неглупым, исполнительным, с натянутой вежливой улыбкой - ограниченным, предсказуемым, неинтересным. В толком не отремонтированной квартире, в спальне с холодильником, слизывая мороженое с чужих губ и дыша сомнительным дымом, со следом чужого языка на щеке и чужим вкусом во рту, он боролся с собственной системной сущностью, выворачивал себя наизнанку.
Турок сполз на пол и теперь смотрел снизу вверх, с тем же пренебрежением, издёвкой и ощущением собственного превосходства. Он продолжал дразнить и провоцировать, улыбаясь мокрыми, чуть припухшими губами, чей горьковатый привкус, кажется, запомнился Людвигу уже навечно.
- Предпочитаю быть сверху, - если уж сценарий немецкого фильма, режиссёром быть немцу.
Он слегка нагнулся вперёд, намереваясь взять турка за подбородок двумя пальцами и прошептать ответную пошлость. Первое удалось с блеском: слегка задев большим пальцем нижнюю губу, Людвиг провёл рукой вниз, по подбородку и шее, приподнимая голову турка. Со вторым возникли определённые сложности - штампованных пошлых фраз в запасе не имелось, а придумать что-то с дурной головой оказалось непросто. В довершение всего, пол под ногами оказался неожиданно скользким и поспособствовал турецкому сценарию - Людвиг на ногах не удержался, оказавшись сидящем сверху на колене турка, но руку от чужого лица так и не убрал.
- И наше положение вполне этому способствует, - Людвиг попробовал подмигнуть турку, не удержавшись от издевательского, - герр...

- Это только видимость, можете мне поверить, - улыбка Садыка была больше похожа на оскал.
Прежде, чем до немца дойдет, что имеется в виду, турок решил еще больше утвердить свои позиции - благо, каких-то особенных действий для этого не потребовалось. Нужно было всего-то властно положить ладони на талию немца и достаточно резко притянуть его к себе, заставляя еще больше развести ноги, прижаться ближе и, главное, заставляя почувствовать бедрами заметные даже через джинсы тепло и твердость возбужденного члена.
- Интересное ощущение, не так ли? - Садык не особенно рассчитывал на ответ, но ему нравилось выдыхать слова в ухо прорабу и чувствовать, как теплая волна воздуха касается кожи немца. В этой игре было что-то забавное - кто бы мог подумать, что выдастся такой шанс?
Почему-то именно сейчас Садык не хотел его упускать. Может, это желание возникло из-за хронического недостатка секса в последнее время. Может, причиной стал кальян. Может, в какой-то момент все пошло совсем не так, вышло за рамки, а в какой момент это случилось, турок и сам не понял. Просто именно сейчас очень хотелось именно этого немецкого засранца, который по большей части бесил Садыка и своими привычками, и своими требованиями на работе. Щелкнув языком, турок решил, что будет считать это маленьким актом возмездия за все беды турецкой эмиграции в этой неприветливой стране, и снова накрыл губы немца своими, одновременно с этим переходя в наступление и забираясь пальцами под ремень его брюк. Цель была предельно проста - во что бы то ни стало заставить этого высокомерного арийца признаться в своем желании. Прикусив губу немца, Садык аккуратно расстегнул ширинку его брюк, чтобы дать себе больше простора для боевых действий.

Руки турка были ненормально горячими, то ли от кальяна, то ли от южной горячей крови, прикосновения обжигали, словно напоминая о геенне огненной, где теперь Людвигу, сжимавшему коленями турецкие бёдра, было самое место.
Турок его хотел, и это было очевидно: по лукавому взгляду, по тянущимся к лицу губам, по торопливым движениям рук, пролезающих под ремень, по вполне ощутимой эрекции, наконец. Турок играл, провоцировал, но он знал, во что и по каким правилам играет, знал, чего добивается. Людвиг не знал ни во что ввязался, ни чего ждёт, ни чего хочет, он продолжал плыть по течению, только на этот раз в другом направлении. Он позволял целовать себя, прикусывать губы, позволял чужому языку проникать в рот, а чужим рукам - расстёгивать ширинку и, пусть пока сквозь ткань, дотрагиваться до члена. Не имея ни малейшего опыта, не представляя, как следует действовать, он отдавался чужим рукам и губам, требовательным, горячим, умелым.
В глубине души Людвиг чувствовал, что они зашли слишком далеко и самое время остановиться, что невозможно дразнить до бесконечности, и в какой-то момент он окажется в том же положении, что и турок, окончательно потеряет контроль, и уже ничто не будет в силах его остановить.
Тем не менее, он тянул время, не отпускал чужие губы, прикусывал, проводил языком по верхним зубам, проникал внутрь рта, чувствуя раздражающий горьковатый привкус забытого в соседней комнате кальяна. Прерывать не хотелось, не прерывать было страшно. Но горячие руки пробирались всё дальше, отодвигая в сторону ткань, легко и небрежно касались плоти, отчего воздух в лёгких заканчивался, а голова переставала работать.
Отпустив чужие губы, Людвиг судорожно вдохнул и притянул турка обратно, запустил руку в тёмные волосы, удерживая голову, второй рукой провёл по плечам, стараясь сбросить расстёгнутую рубашку. Отступать было некуда. Не особенно и хотелось.

- Ай-ай, не так быстро, герр, - Садык снова оскалился, прервав поцелуй, но совсем не мешая стянуть с себя рубаху.
Слабо подавшись вперед бедрами, он сильнее прижался к немцу, буквально давая ему почувствовать, что его ждет в самое что ни на есть ближайшее время. Недалеко до максимальной близости, их разделяет только ткань джинсов, а когда Садык избавится и от этого препятствия, можно будет уже не церемонясь сжать ягодицы немца в ладонях, слегка раздвигая их, а потом...
- А потом вы подадите на меня в суд, мол, грязный эмигрант изнасиловал честного немецкого мужчину исключительно традиционной ориентации. Я не хочу провести остаток своих дней в тюрьме, знаете ли, - Садык еле удерживался от того, чтобы улыбнуться, потому что, по-хорошему говоря, напоминать об этом нужно было немного раньше.
Ну хотя бы тогда, когда на немце еще оставались джинсы, которые сейчас были уже приспущены ровно настолько, чтобы можно было без труда пройтись ладонью по стволу его члена до самых яичек, потом скользнуть пальцами чуть дальше, пробраться меж ягодиц и слабо надавить, проникая в тело. Да, наверное, прорабу подобные действия будут сильно мешать думать и принимать решения, подумал Садык. Но когда его, собственно, это волновало? Сейчас турок хотел услышать только одну фразу, формулировка варьировалась, но в общем и целом содержание укладывалось в простое признание, что немец сам хочет этого секса.
Садык, правда, при этом хорошо понимал, что он тоже долго терпеть не сможет. Но игра стоила свеч, особенно когда на кону стоял этот, шайтан его побери, хваленый немецкий либерализм с его законностью любого действия при обоюдном согласии. Вот и пусть почувствует на своей шкуре, как турки иногда свято чтят законы страны, в которую они приехали. Садык был готов биться об заклад, что немец проклянет эту черту турецкого характера.
Но пока он только улыбался прорабу, дразнил его прикосновениями и ждал-ждал, по мере своих возможностей оттягивая время и прекрасно зная, что долго он такую игру просто не выдержит.

От мимолётных дразнящих прикосновений хотелось взвыть в голос, прижаться к турку ещё плотнее, не думать о том, что нахал снова замрёт на несколько секунд и отстранится, чтобы потом продолжить с новой силой. Людвиг откинул голову назад, стараясь вдохнуть как можно глубже, и прикусил губу, давя судорожный вздох. Во рту почувствовался резкий металлический привкус, кожа на губе лопнула, выступила капелька крови, и Людвиг, не думая, слизнул её языком. Солёный и горьковатый привкус перебивал терпкий и сладкий, а царапина на губе ныла. Дурман отходил в сторону, в голове понемногу прояснялось.
Оценить ситуацию трезво было невозможно, слишком уж она выходила за рамки повседневности. Очевидно было, что хотели его и хотел он. Хотел, о чём говорили собственные мысли и тело, поставить на колени зарвавшегося эмигранта, заставить его не останавливаться, продолжать начатое, не прерываться, не убирать руку с возбуждённого члена, двигаться вдоль ствола сначала медленно, потом - более резко, чуть сжимая, а затем снова переходя к обычному темпу, до полной разрядки, до бесконечности...
Немец прикрыл глаза, полностью сосредоточившись на ощущениях: горячие руки гуляли по бёдрам, играли с яичками, ласкали член, чуть давили на задний проход и возвращались обратно, чтобы снова повторить порочный круг.
Как действовать дальше, Людвиг не понимал: он не мог позволить себе развернуть турка, раздвинуть ягодицы и войти до упора - выйдет стопроцентное изнасилование турецкого эмигранта работодателем немцем, не мог позволить себе оказаться снизу, жертвой. Чуть приподнявшись, он стянул с турка джинсы вместе с трусами и обхватил рукой горячий, гладкий и давно стоящий член - взаимную дрочку за изнасилование никак не принять. Неумело, пытаясь приноровиться, провёл пару раз вдоль ствола. Наклонился вперёд, прикусил мочку уха, провёл языком вдоль шеи.
- Только не вздумай останавливаться!
- Не боишься, что раскаешься в этой просьбе? - Садык оторвался от члена немца и зарылся пальцами в его волосы, сжимая их в кулак и заставляя его отстраниться. - Как быстро мы с тобой перешли на "ты", мне это нравится. Продолжай в том же духе.
Чем сильнее сжимался кулак, тем больше турок чувствовал себя хозяином положения. Наверное, дело было в том, что терпение все же понемногу иссякало, и контролировать свои действия уже не оставалось никакой возможности. Хотелось потянуть немца за волосы, заставить его опуститься ниже и раскрыть губы, обхватывая ими головку члена. Пожалуй, это было бы действительно будоражаще. Садык с тихим свистом выдохнул сквозь сжатые зубы, представив себе эту картину, а потом толкнулся бедрами в ладонь немца и понял, что терпение кончилось прямо сейчас, в эту секунду. Лопнуло звенящей струной в голове, заставив руки турка резким движением переместиться на бедра немца, сжать их, притягивая мужчину ближе и касаясь его ягодиц головкой члена.
Буквально одно мгновение Садык позволил себе наслаждаться предвкушением всего того, что будет дальше. Для себя турок давно, еще, кажется, с первым поцелуем решил, что непременно должен почувствовать, каково это - быть внутри немца, чувствовать, как тот выгибается от боли и удовольствия, как дрожат его руки, как сжимаются мышцы. Скорее всего, потом Садык поплатится за это, и цена подобного удовольствия станет непомерно высокой. Но сейчас турку было абсолютно плевать на все это. Больше всего он хотел немца, сейчас же.
Сопротивление турок почувствовал почти сразу же, поэтому и сам приложил больше усилий, чтобы насадить немца на свой член, а потом снова толкнулся бедрами вперед, так, чтобы головка вошла в тело.

Было больно, ещё мерзко, грязно и стыдно, но в первую очередь больно. Неподготовленные мышцы вместо того чтобы вытолкнуть инородное тело только сжимали головку турецкого члена сильнее, норовя вернуться в исходное и привычное положение. Собственное тело отказывалось слушаться, действовало согласно каким-то своим законам, не реагируя ни на голос разума, ни на боль.
Стыдно было думать о том, как сам, собственными руками, вырыл себе яму, сам сделал всё, оставив турку лишь финальный штрих, хорошо хоть сам не засунул себе член в задницу, а мог бы, выходит, есть куда падать ниже.
Людвиг вцепился в плечи турка обеими руками, норовя не то оттолкнуть, не то притянуть ближе.
- Сволочь... Какая же ты сволочь...
Вцепившись в правое плечо стальной хваткой, немец коротко замахнулся и ударил плоской ладонью по левой щеке, голова турка чуть качнулась в сторону, тело дёрнулось, и стало ещё хуже: член вошёл глубже. Боль была резкой и неожиданной, Людвиг с трудом подавил желание взвыть в голос, дело было не в отсутствии привычки к неприятным и болезненным ощущениям - в том, что с этой болью было неясно, что делать. Ожоги проходили от холодной воды, мигрень лечилась таблетками и мокрым, обмотанным вокруг головы полотенцем, от зубной боли спасало полоскание. Как разбираться с порванной задницей было непонятно, разве что, высвободившись невнятным образом, усесться в валяющееся неподалёку ведёрко с мороженым, может и полегчает.
Как высвободиться, прекратить затянувшуюся игру, представлялось ещё сложнее. Молитвенно сложить руки, прося турка смилостивиться? Низко. Пытаться двигать бёдрами и ягодицами, избавляясь от члена внутри? Бесполезно. Сыграет, скорее, наоборот. Пригрозить турку судом? Обойдётся себе дороже. Приподнять ягодицы ещё выше и руками попробовать вытащить член турка? Какой кошмарный идиотизм! Позволить трахать себя дальше?
Именно, - с горечью подумал Людвиг, - дальше. Турок уже его поимел, уже опустил, уже унизил. Вынет он член сейчас или спустя несколько минут, суть останется прежней - он уже утвердился, дал понять, кто сильнее, любое сопротивление станет только очередным подтверждением собственной слабости, жертвенности, признанием поражения. Проще стиснуть зубы и терпеть.

Член Садыка медленно, сантиметр за сантиметром, вошел в тело немца до основания, и турок удивленно прищелкнул языком. Конечно, он был возбужден до предела, но даже это не помешало одной мысли прорваться из подсознания наружу. Садык даже чуть не озвучил ее, но вовремя прикусил язык, понимая, что это, пожалуй, чересчур. Щека саднила от пощечины, ощущение жара разливалось по коже и было, конечно, неприятным, но в целом Садык был удивлен, что он так легко отделался.
Мысль была простая, но, тем не менее, ошеломляющая. Когда Садык начинал игру, он почти не подумал о ней - был введен в заблуждение то ли поведением немца в целом, то ли его горячностью, то ли готовностью продолжать, какой-то распаленной, едва сдерживаемой чувственностью. Однако уже нескольких секунд хватило, чтобы понять, что прораб, которого Садык решил так символично поиметь, в этом плане оказался девственником.
Это было именно то, что несказанно удивило турка, то, что заставило его и щелкнуть языком, и остановиться, давая немцу привыкнуть к ощущениям. Меняло ли это дело? Садыку казалось, что в чем-то все же меняло. Но он пока не понимал, в чем, да и не имел ни малейшего желания разбираться с этим конкретно в данный момент, когда больше всего хотелось продолжить начатое, тем более, когда в принявшем его теле так возбуждающе тесно. И все же, стараясь не акцентировать на этом внимание, турок положил ладонь на затылок немцу и притянул его ближе, заставляя прижаться носом к смуглому плечу.
- Кусай. Так будет немного, но легче.
Собираться с мыслями и, главное, восстанавливать дыхание с каждой секундой становилось все труднее. Поэтому фразы получались рубленые, обрывочные, на выдохе. Но прежде, чем замолчать, турок все же добавил, можно сказать, вежливости ради. Все же было немного странно понимать, что, по сути, ни он сам, ни его партнер не знают имени друг-друга.
- И еще.. Меня зовут Садык.

Людвиг послушно вцепился зубами в подставленное плечо, кожа была горячей, удивительно мягкой, а кроме того, смуглой, на такой след от укуса будет заметен куда меньше, чем на светлой. Кажется, турок чуть дёрнулся, когда челюсти сомкнулись, прикусывая кожу. Ощутимо заныл один из нижних зубов, пломбу на котором давно следовало сменить, хватку пришлось ослабить. Через минуту Людвиг и вовсе отпустил плечо - не нужны ему послабления, и сам справится, вытерпит. Чтобы не видеть вызывающих и дразнящих тёмных глаз, уткнулся в плечо носом и на всякий случай зажмурил глаза.
Работавшие в офисе компании женщины, начиная от молоденьких секретарш и заканчивая стареющими дамами, в перерывах любили читать "розовые романы" в мягкой обложке с изображениями темноволосого красавца экзотической внешности и блондинистой девушки, бьющейся в экстазе в его объятиях. Содержание подобной "литературы" поражало своей однотипностью: ослепительный герой, оказавшись в весьма нестандартном месте с трепетной героиней, склонял последнюю к сумасшедшему сексу. В процессе безудержной страсти та сперва вырывалась, царапая спину безупречным маникюром и пытаясь освободиться, а потом, сдавшись на милость победителя, входила во вкус, сливаясь с партнёром в единое целое и выкрикивая его имя на пике наслаждения.
На роль "бульварной" героини Людвиг определённо не подходил: никакого желания ни слиться в пламенном экстазе, ни в промежутке между судорожными вздохами звать турка по имени, не возникало. Закусив губу и уткнувшись носом в плечо, он старался расслабить если не тело, то хотя бы разум, и считал фрикции. Сбивался, начинал заново, снова сбивался. Боль почти ушла, по крайней мере, та острая, что была вначале, остался разве что дискомфорт.
Сосредоточившись на собственных ощущениях и движениях турка, темп он поймал довольно быстро. Начал двигаться навстречу, сначала неуверенно, потом всё более резко, уже не заботясь о собственном удобстве, тем более, удовольствии, стараясь завершить начатое, способствовать прекращению безумия.
Теперь они двигались в одном ритме и темпе, словно уже давно знали друг друга и успели свыкнуться с чужими привычками и предпочтениями. Оставалось недолго, Людвиг чувствовал это по прерывистому дыханию, щекотавшему шею, по рукам, ещё сильнее сжимавшим его тело, по тяжёлым вздохам, которые Садык и не думал давить, удерживая в себе.
Он, наконец, открыл глаза, поднял голову и легко коснулся распухшими и потрескавшимися губами чужих губ, оставляя на них кровавый след. По тому, как вздохнул турок, прижал его к себе ещё сильнее и напрягся, Людвиг этим ему только помог.

Слабо рыкнув, Садык накрыл губы немца своими, играя с его языком. Несмотря на практически полное отсутствие отдачи - партнер был зажат, и Садык хорошо чувствовал это - ритм кружил голову, движения получались все более судорожными, толчки - резкими, напористыми. Да, турку хотелось получить больше. Хотелось не просто входить в тело до основания - вбиваться в него, срывая короткий стон с губ немца. Хотелось сжимать его ягодицы до красных следов, которые останутся напоминанием на несколько часов, дней. Хотелось, хотя в другом состоянии турок никогда не признался бы себе в этом, чувствовать, что руки партнера не вцепились мертвой хваткой ему в плечи, хотелось чувствовать скольжение пальцев по коже, уже слегка влажной от бисеринок выступившего пота. И, шайтан его подери, к чему эти прикушенные до крови губы?
Поэтому, чуть смягчив поцелуй, Садык и вовсе оторвался от губ немца. Убрал одну руку с его бедер, кончиками пальцев коснулся подбородка, отводя его выше, и приник губами к бледной коже на шее, там, где билась сонная артерия. Рука же тем временем пробралась под майку немца, двумя пальцами потерла сосок, сползла на живот, а потом и совсем опустилась, накрыв ладонью член. Пальцы слегка надавили на головку, словно играя с ней, и только после этого Садык прошелся ладонью по всей длине ствола, уже через несколько секунд подхватывая ритм собственных толчков, сжимая пальцы у основания, когда сам входил в тело немца целиком, снова возвращаясь к головке, когда член самого турка почти выскальзывал из тела.
Долго так продолжаться не могло, Садык знал это. И все же старался держаться из последних сил, собираясь для каждого нового толчка, старался держаться до тех пор, пока не услышит хотя бы один стон. И, хотя в другом состоянии турок никогда не признался бы себе в этом, сейчас он понимал, что этот стон сведет его с ума быстрее, чем все остальное, вместе взятое.

К боли и дискомфорту добавились приятные ощущения. Испытывать удовольствие в сложившейся ситуации было странно, но прикосновения не вызывали ни раздражения, ни неудобства, скорее наоборот, помогали расслабиться и раскрыться, а ещё избавиться от крутившихся в голове мыслей.
Думать о том, почему турок внезапно решил проявить заботу о ближнем своём, Людвиг не мог. Строго говоря, думать он вообще больше не мог: ни о полупустой неотремонтированной в срок квартире, ни о дымящемся кальяне с дурью в соседней комнате, ни о турецкой наглости, ни о самом Садыке. Ему больше не было дела ни до собственной обиды и боли, ни до того, кто именно оказался с ним рядом. От чужих губ на шее, неторопливых движений рук вдоль члена становилось тепло и хорошо. Людвиг запрокинул голову ещё сильнее, прижал турка к себе, зарывшись рукой в короткие тёмные волосы, бездумно перебирая жёсткие пряди, провёл рукой вниз по шее, спустился к плечам, осторожно дотронулся до оставшегося на одном следа от зубов.
Турок сдерживался с трудом, и, как ни странно, Людвиг от него почти не отставал. Молчать и дальше было невозможно, стоны, вызванные уже не болью, а удовольствием, все сильнее рвались наружу. Один из них так и не удалось подавить, а дальше немец и не старался, полностью отрешившись от сдержанности, бывшей скованности, остатков моральных норм, не позволявших выражать все испытываемые чувства. Закрыл глаза, теперь для того чтобы полностью сосредоточиться на ощущениях, изо всех сил вцепился в плечи турка и стонал в голос.

Садык все же не сдержался первым, потому что в какой-то момент сознание отказалось хоть как-то воспринимать происходящее. Ощущения смешались в единую кучу, было невозможно выделить что-то одно, поэтому турок просто отпустил все чувства. Наверное, зря, потому что очнулся Садык уже после того, как почувствовал, что кончил в немца. Вдохнул, выдохнул, устало опустил голову, коснувшись щекой виска, ну, видимо, уже можно назвать его любовником, хотя после этого можно будет смело принять за факт то, что любовников у турка не будет теперь достаточно долго. Как, впрочем, и любовниц, и работы в этой стране и, скорее всего, самой этой страны.
Аккуратно выскользнув из тела немца, Садык откинулся головой к холодильнику, дожидаясь, когда дыхание восстановится. Вот и наступил этот прекрасный момент, когда нужно думать о том, что делать дальше, а думать все еще не получается. Немец все еще сидел на его коленях - кстати, даже не сказал своего имени, ну да впрочем, какая теперь разница? Садык посмотрел на любовника, слабо провел рукой по его плечу, а потом аккуратно помог сползти на пол.
Надо было что-то сказать. Хотя надо ли? Турок потер шею, поднимаясь на ноги и делая шаг к двери. Потом все же снова повернулся, кашлянул и сказал.
- Я налажу воду в ванной за двадцать минут. В шкафу, кажется, была пара полотенец, если тебе нужно.
Садык хотел добавить что-нибудь про то, чтобы немец позвал его, если не сможет встать, но решил все же промолчать. Не тот момент был для подобных слов - сейчас это могло бы стать лишней демонстрацией того, что турок в каком-то роде победил. Но теперь это было не нужно - маленький импровизированный поединок закончился. Пора задуматься о перемирии.
Поэтому Садык просто отвернулся и пошел налаживать воду. В конечном счете, нужно дать немцу выбор - пойти на это перемирие - или без лишних слов капитулировать.

Дверь за турком почти захлопнулась, оставив тонкую щель. Дым в неё уже не проникал - без пристального внимания кальян благополучно загнулся. На ноги Людвиг поднялся с трудом, застегнул джинсы, дошёл до окна и прислонился к немытому стеклу горячим мокрым лбом. Наслаждение ушло, боль осталась, вернулась обида, ощущение грязи и мерзости, появилась мысль о том, как быть теперь.
Залезть в горячую ванну или хотя бы под душ хотелось безумно, желание смыть с себя все следы, очиститься, забыть, было нестерпимым. Но после горячей воды и чистых полотенец он снова столкнётся с турком, и всё повторится. А не повторится - так начнутся разговоры, долгие, непонятные: что, как, почему, что дальше. От окна веяло холодом, и Людвиг поспешно застегнул рубашку на все пуговицы. Ему не нужны разговоры, не нужны лишние встречи, дальше всё равно ничего не будет, а горячий душ есть и дома.
Людвиг миновал комнату с кальяном и остановился в прихожей. Было слышно, как Садык возится в ванной, что-то напевая. Людвиг повернул ключ в двери, в ванной что-то грохнулось, и турок, чертыхнувшись, взялся исправлять оплошность, момент не был упущен.
Ждать лифта немец не стал, пошёл по лестнице вниз. Каждый шаг отдавался болью, но Людвиг упрямо шагал вперёд. В голове продолжала вертеться мысль: "А теперь что? Как дальше?" Можно вернуться на объект завтра, пройти в квартиру как ни в чём не бывало, отчитать турецкую бригаду за несоответствие заявленным срокам. Можно передать объект кому-то из коллег, взять отпуск, наладить, наконец, личную жизнь, найти девушку, жениться, жить как все. Можно махнуть на выходные в Амстердам, снять в квартале красных фонарей турецкого эмигранта и трахать ночь напролёт, вспоминая спальню с холодильником и непобеленным потолком. Можно... да множество вариантов!
У подъезда лежал потрёпанный футбольный мяч и курила компания турецких подростков. Людвиг и сам не понял, как стрельнул у одного из них сигарету, вложив в смуглую ладонь монету в два евро.
Он решит, что будет дальше, поймёт, как разобраться с последствиями, забудет Садыка с горячими руками и шальными глазами. И курить бросит. Завтра.

URL
   

Fic an art!

главная