14:45 

purple spectra и ~Amaterasu~

Хеталийский Рандом
Название: Белый атлас безумия
Авторы: purple spectra и ~Amaterasu~
Персонажи: Пруссия|Австрия, Венгрия, засекреченный маньяк, мельком: Франция, Бельгия, Испания, Нидерланды и Россия
Рейтинг: R
Жанр: АУ, детектив, даркфик
Предупреждения: смерть персонажа, насилие


В жизни Гилберт ненавидел два типа людей.

Первый тип относился к тем, кто были жалки настолько, что не могли держать себя в руках и вести образцовый образ жизни (ну, в меру образцовости по «шкале Байльшмидта»), из-за чего судьба то и дело сводила их с самим Гилбертом, то в полицейском участке, то – что тоже иногда происходит – в морге на опознании. К такому типу людей Гилберт привык, и в принципе не имел к ним особых претензий, в случае, если они сами не имеют претензий к тому, что он может как-нибудь пустить им пулю в зад.

Второй же тип людей был для Гилберта гораздо неприязненней. Он касался тех, кто, наоборот, сидел на своей пятой точке постоянно.

Таких людей в окружении Гилберта – спасибо всем, кто там, наверху, имеется – было мало. Тони и Франциск – его два болвана-друга, не отличающиеся особыми заслугами в полицейском участке, были далеки от просиживания штанов в штабе, да и, в общем-то, почти весь их отдел всегда пустовал в здании штаба, поэтому испытывать свою злость Гилберту было в принципе не из-за кого.

До этого дня.

* * *

– Я дам тебе пятьдесят евро, и ты сходишь за меня, – после краткого раздумья, внес свое предложение Гил, кроша на выглаженную синюю рубашку пудру от закинутого в рот донатса.

Франциск оскорбился. Он даже отвлекся от дороги и повернулся к нему, бросая на произвол едущую по шоссе в девяносто километров в час полицейскую машину, от чего Гилберт, сидящий рядом на пассажирском сидении, почувствовал сосущее чувство где-то под ложечкой – если они сейчас разобьются, на его мемориальной доске в Габсбурге напишут «Он умер из-за недописанного отчета».

– Пятьдесят евро? – выразительно подняв бровь, уточнил Франциск, – Я за эти деньги даже позавтракать не смогу!

– То ли ты ездишь питаться в Ниццу, то ли жрешь, как свинья, – когда Гилберт нервничал, его юмор выписывал странные метафоры, – Черт возьми, Бонфуа, смотри на дорогу! – рявкнул Байльшмидт, уже потянувший руки к рулю, но француз вновь выпрямился в сидении и обратил свой хмурый взгляд обратно к шоссе. Где-то сбоку истошно засигналили, невзирая на черно-белую надпись «Police» на их капоте. Гилберт кисло улыбнулся трясущей с водительского места ему кулаком немецкой старушке.

– Если дело просто в цене, то... – Гилберт что-то прикинул в уме и тяжело вздохнул, закрыв глаза, – Ладно, ублюдок, я готов дня три подежурить без тебя.

– Неделю, – не поменявшись в лице, не растерялся француз, – И я самолично сдам за тебя твой ежегодный отчет в следственный отдел.

Байльшмидт заскрипел зубами. Бонфуа невинно улыбнулся – он знал, насколько его друг ненавидит возиться с документацией. Гилберт был аккуратистом и поразительным педантом во многих вещах, но только не в тех, которые были связаны с корпением над столом.

– Я без понятия, как я буду покрывать перед начальством твой прогул всю неделю.

– А ты прояви фантазию, – томно проговорил Франциск и у Гилберта странно зазудели ладони.

* * *

Франциск свое обещание сдержал – как в плане сдачи отчета в установленные сроки, так и в том, что он честно исчез со всех радаров ровно на неделю, оставляя с возможными неприятностями разбираться своего напарника.

Что ж, не все было так плохо. Освобожденный от отчетов, даже не взглянувший в них, Байльшмидт чувствовал себя вполне счастливо. Он работал в полиции уже четвертый год и еще в первый день понял – это его профессия. Начав простым регулировщиком, очень скоро Гилберт дорвался до дежурных патрулей, а затем и до полноценной оперативной работы, влезая в горячие точки с остервенением мазохиста. «Ищущий смерти», – как-то пошутил над ним один болгарин, работавший в смежном отделе ночным оператором. Но в чем-то он был прав – и парочка нудящих шрамов, из многочисленного набора пулевых и ножевых ранений по всему телу, которые Гилберт задумчиво чесал, были тому подтверждением. Отсутствие жены или хоть какой-то более-менее стабильной личной жизни – вероятно, тоже.

Закатив рукава, он отъехал на кресле от стола, где были разбросаны фотороботы и сводки о преступлениях в их округе, и бросил взгляд на настенные часы. Без двух минут шесть на красных цифрах известило о том, что пытка душным офисным помещением окончена.

Ровно через две минуты Гилберт запирал кабинет, закинув куртку на плечо.

– Герр Байльшмидт, вы могли бы задержаться? Это по поводу отчета.

За спиной раздался незнакомый голос, заставивший непроизвольно вздрогнуть. В основном от того, что Байльшмидт был уверен – он знал голос каждого на этом участке, а этот слышал точно впервые. Может быть, потому что носитель голоса никогда не говорил в его присутствии – вот такой вот парадокс. Они виделись с ним фактически на каждой планерке у начальства, иногда сидели плечом к плечу, но при этом этот парень никогда не произносил при нем ни слова.

– Что-то не так? – сдвинув брови, с неким вызовом поинтересовался Байльшмидт, поворачиваясь. Теперь он узнал его – это был Родерих Эдельштайн, работавший в следственном отделе. В основном, с бумагами. Если вообще не только с бумагами – он никогда не видел это надменное и постное выражение в патруле или на тренировках, хотя тренировки вообще-то были обязательной программой для всех без исключения. В прочем, смотреть на него, как на какое-то пресмыкающееся, Эдельштайну это не мешало.

Это определенно был тот самый, второй тип нелюбимых Гилбертом людей.

– Ваш отчет, – повторил Родерих, – содержит некоторые спорные моменты, которые вызывают откровенное сомнение.

Гилберт опустил глаза и уставился на папку в руках мужчины. Выглядела она не то что неопрятной, но было видно, что бумаги в ней перемешивали, пересматривали и что-то отмечали. Закладки в виде ядовито-фиолетовых листков свидетельствовали о том, что у Эдельштайна к бумагам осталось еще множество вопросов.

– ...в некоторых местах мне показалось, что я читаю скорее литературное произведение, чем привычную выжимку из цифр и дат... А после того, как вместо отчета по хознуждам вы написали белый стих, я понял, что хочу лицезреть такой талант лично, – Родерих чуть наклонил голову и с любопытством взглянул на Байльшмидта поверх очков-половинок.

Гилберт испытал неконтролируемый приступ гнева пополам со смущением.

«Бонфуа, ах ты мудак, что ты там мне понаписал?!»

* * *

На следующий день Гилберт явился в участок в прескверном расположении духа: не давал покоя случай со злополучным отчетом. Злился он, во-первых, на Франциска, до сих пор так и не поняв, по дурости тот выставил Гилберта посмешищем, или же намеренно над ним подшутил. Хотя на Франциска злиться было бесполезно в принципе – ему все как с гуся вода. Гилберт знал заранее, что поворчит-поворчит на Бонфуа, да отойдёт.

Поэтому Гилберт счел необходимым найти объект для более долгосрочной ненависти, благо, это было нетрудно. У объекта были холёные руки, очки-половинки и непослушная прядь темно-каштановых волос, зачесывать которую было бесполезно. Объект изъяснялся так, словно цитировал по памяти Гете, разбавленного невозможно официальными терминами и оборотами, и стойко ассоциировался у Гилберта с тепличным растением. И – самое главное – объект принадлежал ко второму типу людей_которых_ненавидел_Гилберт.

Теперь, когда Байльшмидт вполне определился с теми чувствами, которые он испытывал к Эдельштайну, ему даже будто немного полегчало. Во всём виноват Родерих. В том, что отчёт не угодил Родериху, виноват только Родерих. В том, что в кофейном автомате не выдался картонный стаканчик и кофе пропал впустую, виноват Родерих. В том, что Гилберта, ещё не закончившего на чём свет стоит поносить кофейный автомат, срочно выдернули на общее собрание, виноват, конечно, а хотя нет, попробуйте угадать сами.

Теперь главная причина всех утренних злоключений Гилберта сидела по правую руку от него, и, спокойная и невозмутимая, изредка поправляла на переносице очки. Гилберт полагал, что это уже слишком. Он ничем не заслужил нудное утреннее собрание, особенно после того, как остался без порции обжигающего язык крепкого кофе. Мало того – так еще и сиди теперь бок о бок с этим. Всякий раз, когда Эдельштайн поправлял свои очки, Гилберту казалось, что тот насмешливо косится в его сторону.

Байльшмидт утешал себя тем, что если и есть где-то в этом мире Вселенская Справедливость, то она непременно компенсирует с процентами безнадежно испоганенное утро и остаток дня пройдет замечательно.

Вскоре Гилберт забыл и о кофе, и о Справедливости и даже – на время – о Родерихе: причина утренней суматохи была достаточно серьезна. Если верить начальнику (а начальнику Гилберт верил безоговорочно), настоящим положением дел было обеспокоено даже местное правительство. Весть о новом грабителе или насильнике никого в полицейском участке удивить не смогла бы – но случай в этот раз был особый.

О преступнике не было известно ровным счетом ничего. Его не видели прохожие, не замечали случайные свидетели. Жертвы тоже были не больно-то словоохотливы.

В основном, по той причине, что все они были мертвы.

А если бы и нет – говорить им было бы уже нечем. Зубы выбиты, язык вырезан. Шея чаще всего аккуратно перерезана от уха до уха. У большинства жертв были нанесены многочисленные колотые раны в районе лопаток. И все. Ни одной улики. Ни одного отпечатка. Только безмолвные лица с широко раззявленными пустыми ртами, выпотрошенные, словно индейки.

Первая жертва – три недели назад. Вслед за ней с небольшими интервалами времени последовали еще четыре. Почерк везде один и тот же, разве что у первой жертвы был на месте язык. Может быть, убийца только входил во вкус.

Всем присутствующим в той или иной степени было не по себе. Боковым зрением Гилберт разглядел Родериха. Тот держался все так же невозмутимо. Выдавали его только до белизны костяшек вцепившиеся в колени тонкие холёные пальцы.

– …дело закреплено за Байльшмидтом. Все материалы расследования с этого дня поступают в его полное распоряжение.

Байльшмидт тряхнул головой. Он задумался, фраза благополучно ускользнула от его внимания. Кажется, кто-то произнёс его фамилию?

– …также напарником следователя назначается Родерих Эдельштайн. Герр Эдельштайн, мы все рассчитываем на ваши исключительные дедуктивные способности.

Эдельштайн ответил лёгким наклоном головы, которое могло означать что угодно – благодарность за оказанное доверие, обещание не подвести или просто согласие с тем фактом, что его дедуктивные способности и впрямь хороши.

– Э-э-эй, шеф, полегче, – до Гилберта запоздало дошёл смысл произнесённых слов, и больше всего его возмутили те из них, которые касались внезапного компаньона. – Эдельштайна – кем-кем? Моим напарником? Да ни в жисть! Премного благодарен, сам управлюсь, всем спасибо, все свободны.

– Байльшмидт, – начальник пронзил Гилберта взглядом светло-серых колючих глаз. – Эдельштайн будет вашим напарником.

– Нет, не будет! – упрямо возразил Гилберт, нажимом выделяя последнее слово. – Я против. Кого угодно. Только не Эдельштайна.

Родерих оставался спокойным, будто всё сказанное относилось к какому-то другому Эдельштайну и его самого никоим образом не касалось.

– Байльшмидт… – начальник продолжал буравить негодующего Гилберта глазами. – Мне кажется, вы недооцениваете герра Эдельштайна. Еще вы, судя по всему, очень устали от постоянных патрулей, а потому нервничаете и приплетаете свои эмоции туда, где работать нужно головой. В связи с этими двумя причинами вы отстраняетесь от патрулей до полного закрытия дела.

– И ещё кое-что, – добавил шеф, пользуясь тем, что гневный словесный поток временно застрял где-то в горле покрасневшего от злости Байльшмидта. – Не забудьте, пожалуйста, герр Байльшмидт, что я не ваша личная нянька и уговаривать вас не собираюсь. Не приходите в участок. Больше никогда не приходите. И будете избавлены от такой обременительной для вас участи – работать на пару с герром Эдельштайном.

Гилберт набрал в лёгкие побольше воздуха и собрался уже было что-то сказать, но на последних словах начальника как-то заметно сдулся. Потом он медленно развернулся к Родериху и одарил его улыбкой, от которой скисало молоко в радиусе километра и начинали плакать дети.

– Ну что вы, шеф, – процедил сквозь зубы Гилберт, – Уверен, мы с герром Эдельштайном отлично сработаемся.

Стёкла очков Родериха сверкнули.

– Лично я в этом не сомневаюсь.

* * *

При виде горы бумаг, внезапно увенчавшей его стол, Гилберту стало совсем тоскливо. Он подошёл к столу и наугад выдернул за край кусок плотной глянцевой бумаги. Это действие вызвало небольшой оползень, из-за которого поверхность стола оказалась окончательно и безнадёжно похоронена под бумажной лавиной.

Извлечённый предмет оказался фотокарточкой. С одной её стороны улыбалась темноволосая девушка, с другой стороны карандашом вывели «Хедервари Э.» и номер телефона.

Бесшумно вошедший в кабинет Родерих заглянул через плечо Гилберта.

– Элизабет Хедервари, 23 года, работает официанткой в кафе. Первый и де-факто единственный свидетель. Утверждает, что видела, как преступник в последний раз скрывался с места преступления.

В число очевидных недостатков Родериха Гилберт отныне также записал привычку подкрадываться и подглядывать за посторонними людьми. Мерзкий тип, как ни крути.

– В таком случае, – заговорил Гилберт таким тоном, каким бы он разговаривал с ребенком-олигофреном, – нам стоит пригласить её участок для дачи показаний.

– Уже.

В дверь постучали. Гилберт пристально посмотрел на Родериха. Родерих кивнул.

– Входите, – крикнул Гилберт, спешно освобождая от посторонних предметов стул для гостьи. В то же мгновение дверь раскрылась и в кабинет смело шагнула Хедервари Э., 23 года, официантка в кафе.

Обменявшись приветствиями, полицейские уселись напротив свидетеля и приготовились записывать. Записывать, впрочем, особо ничего не пришлось. Было темно, а потом Хедервари услышала плач и чьи-то отчаянные вопли, а потом – короткий пронзительный вскрик, последний. Выронив пакет с покупками из рук, Хедервари собралась было бежать как можно быстрее и как можно дальше, но замерла на месте при виде долговязой тени, сжимавшей в руке окровавленный нож. Тень вынырнула из подворотни, мелькнула в тусклом свете одинокого фонаря и растворилась в густой темноте, не заметив остолбеневшую Элизабет. Больше ей ничего не запомнилось.

– Хотя, – задумчиво протянула она, наматывая на палец каштановую прядь, – я помню точно, что одежда была какая-то странная. Вроде как штаны и рубашка такая широкая. И всё в синюю полоску. Кажется.

* * *

Гилберт отложил в сторону папку с результатами следственной экспертизы над третьим трупом и сладко зевнул. Все. Эта на сегодня последняя.

Дверь распахнулась.

– Госпиталь Святого Мундо! – заявил с порога Родерих, непривычно возбужденный и даже немного раскрасневшийся.

– Ась? – сонно переспросил Гил. Огрызаться на Родериха уже не было сил.

– Госпиталь Святого Мундо, – терпеливо повторил Родерих. – Частное и очень дорогое медицинское учреждение для душевнобольных. Информация о нём по большей степени закрыта от широкой публики, но, полагаю, та одежда, которую упоминала свидетельница – трикотажный комплект в полоску – вполне может использоваться для пациентов в его стенах.

Сделав небольшую паузу, чтобы дать время Гилберту переварить информацию, Эдельштайн продолжил:

– Я обозначил на карте места, в которых происходили убийства. Уверен, вы и сами их прекрасно помните, но все же вот, взгляните.

Гилберт уткнулся в испещрённый зданиями и улицами кусок бумаги. Точки обозначали места нападения неизвестного маньяка, между ними затесался жирный красный крест – госпиталь Святого Мундо. Крест и впрямь находился практически в эпицентре несчастных случаев.

– Допустим, – нехотя буркнул Гилберт. – Но все это вилами на воде писано. И ничего нам не даёт.

– Разумеется, – поправил очки Родерих. – Поэтому, когда вы завтра утром поедете на расследование непосредственно в госпиталь, я с удовольствием составлю вам компанию.

* * *

Госпиталь полностью оправдывал свою репутацию частного, закрытого и очень дорогого заведения. Густой частокол забора неприязненно щерился на чужаков металлическими прутьями, и Гилберту долго пришлось тыкать в камеру полицейским удостоверениям, прежде чем его пропустили. Главврач встретил посетителей без особой радости и на вопросы отвечал сухо и скупо. Даже предъявленный значок полицейского не произвел на него особого впечатления, и большинство расспросов в итоге обрывались загадочным и расплывчатым словосочетанием «медицинская тайна». Но пару раз промелькнувшие пациенты – оба заметили это – действительно были одеты в нечто мешковатое и полосатое. Это была вся информация, которой удалось разжиться после поездки.

* * *

– Может нам, – вяло изрек Гилберт, лежа щекой на рабочем столе в участке, пиная от себя неровные скомканные шарики из бумаги, которые делали ровно два удара по столу и скатывались на пол, под ноги второму следователю, сидящему за столом напротив, – Взять Франциска или Тони, и замаскировать их под душевнобольных, сдав в эту психушку? Сделаем разведку...

– Особо маскировать будет нечего, – Эдельштайн, шурша бумагами, вытащил из кипы досье о сотрудниках больницы новое дело и поднял к глазам. Его тон был усталым – и уже это свидетельствовало о том, насколько их дело затягивалось и упорно заходило в тупик.

Вчера была обнаружена новая жертва и теперь каждое новое убийство создавало эффект все туже накручивающейся пружины. СМИ начали проявлять излишний интерес к компетентности немецких властей. Мэрия города начала проявлять излишний интерес к компетентности своей полиции. Начальник полиции начинал проявлять излишний интерес к идеи сокращения штата посредством выкидывания из участка "нулевиков", не закрывших порученных им дела. А у Гилберта и Родериха было все так же ни одного более-менее годного следа для поиска убийцы.

Они прочесали все места преступлений и не нашли ничего, что могло бы сойти за зацепку. Гилберт – скорее от отчаяния, чем от пользы – даже залез в один из мусорных баков рядом с местом убийства, и Родериху действительно потребовалось усилие над собой, чтобы в тот момент не захлопнуть крышку. Они допросили всех местных жителей, которые как один спали, ели, смотрели телевизор, или занимались сексом, но как угодно – ничего и никого не видели и не слышали. Они, путем уговоров и угроз, смогли выбить из знакомых в федеральном агентстве досье на персонал больницы (но не пациентов), но не нашли ничего информативного для дела. И хотя в лесу Гилберт нашел в грязи оторвавшийся белый кусочек чего-то атласного – Родерих предположил, что это материал для банта, – для точного вердикта требовалась экспертиза. А экспертная комиссия не давала результатов быстрее, чем через пять дней. Прошло три дня, а у них на руках уже новый труп.

Гадкая ситуация, действующая на нервы обоим.

– У меня закончились идеи, – глухо произнес Гилберт, укладываясь на сложенные руки и умолкая, хотя бы на время. Впрочем, молчание не длилось долго, и через пару секунд молчания Гилберт вскинулся и стукнул по столу кулаком, от чего чашка с кофе опасно подскочила на краю, – Эдельштайн, да роди нам уже хоть что-то!

– Терпение, – в голосе Родериха скользнули незнакомые доселе нотки раздражения. Обычно, сдержанности Эдельштайна хватало на очень многое, но сейчас они оба были на взводе, и терпеть заскоки насильно прикрепленного к нему напарника становилось сложнее, – Если ты годен только к работе, с которой справится даже обезьяна, и способен только не выронить во время операции пистолет из рук, то хотя бы не мешай работать мне.

Гилберт рассвирепел.

– В отличие от тебя, – каждое слово он почти выплевывал, вновь ощутив ту самую клокочущую ярость, которой было наполнено все его существование всего несколько дней назад, когда Эдельштайн успел унизить его этим гребанным отчетом, и которая успела притупиться, когда они вместе увязли в этом деле, – Я полезен хоть в чем-то. И я не могу – в отличие от тебя – тупо протирать кресла на участке, чесать жопу и плевать в потолок. В отличие от тебя, я не бесполезный кусок мусора, которого непонятно с какого хрена кормит полиция!

– Бесполезный. Бесполезный, – повторил с каким-то мазохизмом Эдельштайн и снял очки. Гилберт, растерявшись на мгновение, с вызовом глянул тому в глаза, и кроваво красные глаза столкнулись со сталью темно-фиолетовых, – Что тебе известно о том, насколько я был бесполезен для полиции?

Дверь открылась, и в проеме показался усатый широкоплечий мужчина – заместитель начальника, который уже давно грезил отпуском, да в последние десять лет все никак не решался.

– Господа, – он грузно оперся о косяк двери и мрачно оглядел водянистыми глазами стоящего перед своим столом Гилберта и неестественно выпрямившегося Эдельштайна – за своим, – У нас новое убийство.

Гилберт грузно грохнулся обратно на стул и запустил пальцы в короткие волосы, а Родерих с болью прикрыл глаза.

– Но самое веселое не это. У убийства есть свидетель. И вы не поверите, кто это.

* * *

Через час герры Эдельштайн и Байльшмидт сидели в травмпункте местной больницы и долгим взглядом буравили фрау Хедервари.

– Что? – с вызовом спросила Элизабет, словно это Гилберт с Родерихом оказывались дважды в неудачном месте.

– И снова здравствуйте, – с сарказмом произнес Гилберт, скрещивая на груди руки.

– Надеюсь, вы понимаете, насколько это выглядит подозрительным? – сидя в той же позе, поинтересовался Родерих.

Девушка фыркнула и поморщилась, когда стоящая рядом медсестра сильно затянула бинты на руке. По предплечью Элизы тянулось длинное ножевое ранение, к счастью, неглубокое, даже швов наложили всего десять. Самый лучший исход, который был для нее возможен, учитывая, что в этот раз она не осталась стоять в стороне.

– Как вы оказались на месте преступления во второй раз? – переформулировал свой вопрос Эдельштайн.

– Я не могла просто стоять, словно трусливая мышь, трясясь от страха, и смотреть, – как-то смутно ответила Элизабет, и в ее словах послышался гнев на тех самых людей, которые предпочли позицию «ничего не видел и не слышал», лишь бы не оказаться под ударом, – Я хотела помешать, но... – голос дрогнул, но она сразу собралась, – Не успела. Мне жаль.

– Вы просите у нас прощения, словно вам есть, за что его просить, – мягко произнес Родерих, и Гилберт, не удержавшись, чуть наклонил голову, с удивлением отметив что-то новое в чертах характера своего нежелательного напарника. Как, например, заботу. Гилберт попытался вызвать в себе презрение к такому тону речи, но пока потерпел фиаско – девушка действительно чуть оттаяла, перестав смотреть на них так враждебно, – И, если вы действительно говорите правду, то я искренне восхищаюсь такими женщинами, как вы.

Гилберту очень хотелось назвать его слова глупой лестью, вот только, похоже, Эдельштайн говорил и смотрел на Хедервари на полном серьезе. Девушка отвела смущенный взгляд от полицейского.

В этот момент в комнату вошел хирург, желавший лично удостовериться самочувствием подопечной, несмотря на неофициальную встречу с полицейскими. Свидетельница оказалась на пару минут отвлечена.

Гилберт чуть отклонился назад, поманив пальцем напарника.

– Надеюсь, ты понимаешь, что она может оказаться сообщником? – недовольно спросил на ухо Гилберт, – Больно много совпадений, да и ведет себя странно. А ты уже с готовностью лапшу развесил на уши, придурок. Сразу видно, с бабами давно не общался, раз так просто клюнул на миловидное личико.

– К сожалению, единственный неандерталец здесь, кто не понимает ничего в женщинах, это ты, – также тихо произнес Родерих, не сводя глаз с девушки, – Фрау Хедервари действительно недоговаривает. Но – это окажется для тебя шоком – не всегда обязательно идти путем агрессии, чтобы вызнать правду. Иногда достаточно просто войти в доверие, даже простым комплиментом. А с этой фрау у нас, вероятно, не предвидеться других вариантов. Запугать ее у нас вряд ли получится... к тому же, она девушка. Так нельзя.

«Ох, ах, так нельзя, она же девушка!» – беззвучно раздраженно передразнил его Гилберт и снова выпрямился. Родерих неосознанно потер плечо, к которому прикипел на время их краткого разговора Байльшмидт.

– Я говорю правду, – ответила Элизабет, когда они вновь остались одни. Она рассеянно убрала прядь волос с лица, – Да, придется признать, я оказалась там не случайно. Но это совершенно не то, что вы подумали, – сразу сказала она, когда увидела заинтересованность на лицах полицейских, – Есть еще кое-что. Дело в том, что у меня есть хорошая подруга, и эта… тварь прирезала ее брата. После этого случая она кое-чем со мной поделилась... – Элизабет вновь умолкла, подбирая слова, словно все никак не могла решиться, выдавать ли всю информацию.

– Говорите все, что знаете и видели, леди, и я обещаю, мы поймаем этого ублюдка и подвесим на собственных кишках, – хищно пообещал Гилберт и подался вперед, крепко сжав ладони в кулаки.

– Хорошо, – после недолгого молчания согласилась Элизабет.

* * *

Лучшую подругу Элизабет звали Лаурой, ей было 23, и работала она медсестрой в частной клинике. Она была молодой и бойкой бельгийкой, переехавшей жить в Германию несколько лет назад со своим старшим братом Ларсом. С Элизабет у Лауры всегда были просто прекрасные отношения, поэтому как-то так получалось, что простая официантка всегда была в курсе не только личной жизни подруги, но и других, весьма специфических вещей. В том числе Хедервари знала о работе Лауры.

Но, когда началась череда убийств, Элизабет сразу заметила перемену в настроении своей подруги. Девушка все больше молчала, теряла взгляд в пространстве при разговоре и выглядела настолько понурой, словно работала в две смены подряд без отдыха. И она совсем перестала говорить о своей работе.

После того, как Хедервари превратилась из подруги в случайного свидетеля, Лаура стала выглядеть бледнее смерти. Но все еще молчала. Что-то было в этом, что заставляло ее молчать.

Однако, стоя над могилой брата, Лауру прорвало. Она крепко держала руку Элизы, чтобы не упасть, и рыдала так, словно во всем этом была ее вина. Она рыдала с ненавистью к тем людям, кто был к этому причастен.

И тогда она все рассказала.

* * *

– Она работает в госпитале Святого Мундо. Уже три года. Это частная психиатрическая клиника, и персонал обязывают хранить тайны вне ее стен крепче, чем разведчиков встану врага. Но у Лауры не тот характер, конечно, тут они промахнулись... – как-то мрачно хмыкнула Элиза.

– Госпиталь Святого Мундо, – повторил Гилберт и быстро обменялся взглядами с Родерихом, – Вы считаете, что убийца прячется там, верно?

– Да. Один из этих психов решил поразвлечься.

– Если это один из их пациентов, – озадаченно скрестил пальцы Родерих, – Почему главный врач умалчивает это от следствия?

– Лаура говорила, что их начальству очень не хочется терять имидж элитного заведения. Когда эта история всплыла, персонал собрали и под страхом далеко идущих проблем запретили хоть как-то распространяться о том, что к этому может быть причастна их клиентура... А еще, потому что их главный врач тоже тот еще псих, – блеснула глазами Хедервари.

Повисла тишина. Гилберт стучал носком ботинка по полу – ему явно уже хотелось рвануть с такой информацией в бой, и лишь новые известия удерживали его на больничном стуле.

– Но как вы оказались на месте преступления во второй раз? – спросил Родерих и Элиза вновь ощетинилась, словно вспомнила что-то очень ее злившее.

– Лаура очень сильная. Но вся эта история, смерть брата, все это подкосило ее настолько, что она превратилась в собственную тень. Она моя лучшая, единственная подруга. И я знала Ларса, очень хорошо знала. Он не заслуживает такой смерти. И я решила проследить за госпиталем, чтобы увидеть, каким же образом пробирается эта тварь на свободу.

– Увидели его? – оживленно поинтересовался Гилберт.

– Убийцу – да, а каким образом – нет, – с неудовольствием призналась Элизабет, – Я потеряла след вначале и хотела уже отказаться от всей этой затеи, но я почему-то решила свернуть в старые кварталы. Одному богу известно, какое чутье понесло меня в городе именно в этот район, помогло заметить этот переулок... но я опять опоздала, – горько произнесла она, проведя пальцами по перебинтованной руке.

– Убийца, – произнес с нетерпением Гилберт, – Вы видели его, верно? Вы знаете как выглядит этот урод? Давайте, милая, внешность этого парня – самая важная вещь для нас в данный момент!

Элизабет посмотрела на Байльшмидта и как-то тяжело вздохнула.

– Что ж, для начала... вы ищите не тот пол.

* * *

– Убийца – женщина! – орал Гилберт, вжимая газ в пол автомобиля, – Женщина, мать вашу! Ну конечно! Все первые удары ножом наносились не выше плеч, эта сучка, наверное, просто не доставала! Как я сам не догадался!

– Заткнись, пожалуйста, – вежливо попросил Родерих, держа у уха телефон.

Они неслись по трассе, ведущей к госпиталю Святого Мундо, как ненормальные, выруливая среди ползущих по городу машин, и Гилберт вдруг подумал, что сейчас даже Франциску с ним не сравниться. Родерих выдерживал эту гонку на удивление стойко, единственное – костяшки его пальцев побелели, когда он вцепился в обивку двери рядом с собой. Но молчал.

Через несколько секунд он отключил телефон и резким движением запихнул его во внутренний карман бежевого пиджака.

– Пришли результаты экспертизы. Это был кусок атласной ленты для волос.

– Я знал! – рявкнул Байльшмидт, торжественно щелкнув пальцами, – Я всегда прав!

– Такие продаются в восточной Европе, бывших странах Союза. Старый пошив, они очень редки... – бормотал Родерих, копаясь в папке с документами, которые они заполучили по госпиталю. У них не было досье на пациентов, но были их фотографии, – Если я правильно понимаю... Со славянской фамилией была лишь одна девушка...

Он выудил фотографию, и оба напарника замерли.
Волосы Натальи Орловской были подвязаны красивой белоснежной лентой.

* * *

Не желая привлекать лишнего внимания, они остановили машину на западной стороне от госпиталя, там, где виднелся в заборе, покрытом колючей проволокой, вход на задний двор клиники. Им пользовался только персонал, и то не часто, судя по отсутствующей охране по периметру. Из-за наступавших сумерек и быстро накатывающей ночи, огромное здание клиники все больше погружалось в черноту всей своей массой.

– Нам стоит дождаться подкрепления, – предупредил Родерих, заметив, что Гилберт достал пистолет.

– Бесполезная трата времени! – оглянувшись, раздраженно ответил Байльшмидт, – Учитывая, что девчонка на этот раз оставила свидетелей, то, кто бы там ее не покрывал, он решит больше не рисковать, и скорей всего уже собирается побыстрее отсюда удрать. Будем ждать – упустим их ко всем чертям!

– Ооо нет, – насмешливо протянул Родерих, – Я в курсе этих глупых историй, когда молодой курсант в одиночку бросается на штурм до прибытия подкрепления. В реальности такие бестолковые кадры не выживают, герр Байльшмидт.

– Беспокоишься обо мне? – оскалился тот.

– Не обольщайся.

Наступило краткое молчание. Отговаривать Гилберта было бесполезно, этот вывод можно было сделать, просто зная его так же хорошо, как теперь знал его Эдельштайн.

– Хорошо, будешь прикрывать мне спину, – вдруг вздохнул Родерих и начал снимать пиджак.
Гилберт опешил, глядя на то, как Эдельштайн откидывает одежду на заднее сидение и проверяет оружие в кобуре.

– Чего? – смог выдавить из себя Байльшмидт, – Какого черта ты делаешь? Хочешь угробить нас обоих своим отсутствием хоть каких-то навыков в стрельбе?

– В моих навыках, – Родерих отстегнул пуговицы на манжетах и закатил рукава, – ты понимаешь примерно столько же, сколько в женщинах.

Он задрал рукав на левой руке еще выше и открыл напарнику белые пулевые шрамы, которыми было испещрено все предплечье. Таких же, каких было предостаточно у самого Байльшмидта. Или, может быть, чуть хуже.

Эдельштайн заправил рукав обратно и открыл дверь машины, выходя.

– Я понял, – вдруг произнес Гилберт, – Ты был списан.
– Ранение в ребра и еще неприятность с бедром, – протянул Родерих, выпрямляясь у машины, – Босс заверил меня, что это вовсе не отстранение, просто забота о сотрудниках...

Они вышли из автомобиля и немного постояли у капота, вдыхая холодный воздух. Ночь опустилась очень быстро.

– А на тренировках ты не появлялся...

– Не люблю лишние вопросы. И врачи запрещают тяжелые нагрузки на торс.

– Да нет, тебе просто было лень тащить свою задницу на стадион, и ты этим пользовался, – после паузы, произнес Гилберт, смотря в закрытое тучами небо. Эдельштайн выдохнул облачко пара и тоже посмотрел в черноту над их головами.

– Не буду отрицать.

* * *

«Фрау Хедервари заслужила медаль» – подумал Гилберт, когда набирал на двери код, который им сообщила молодая официантка. Бельгийка Лаура и правда не особо старалась удержать секреты при себе, а венгерка Элизабет без зазрения совести дала ход секретной информации дальше.

Женщины.

Никакой дисциплины.

Гилберт толкнул плечом тяжелую дверь и бронированный металл со скрипом поддался, впуская их на внутренний двор. Родерих коснулся пальцами конца фуражки, скрывая в тени собственное лицо от зрачка камеры видеонаблюдения. Им пришлось спрятать лица – если охранники здесь прилежные, то хотя бы их не сразу вычислят среди десятка членов персонала.

По наводке девушек им пришлось идти не так долго – через внутренний двор в левое крыло здания, там, где тускло светился красный крест (медицинская помощь тем, кто мог сам себя покалечить), внутри пустого крыла найти кабинет Лауры под номером 179, там лежит несколько пачек одежды медперсонала. А теперь небольшой маскарад.

Через пару минут по коридорам больницы шли два медбрата, причем одному из них пришлось закрыть лицо маской и натянуть шапочку, просто в силу своей неудачной запоминающейся внешности альбиноса. После короткой стычки оскорбленному Гилберту пришлось в этом уступить.

– Почему так пустынно? – задал вопрос Родерих, когда они пересекали третий коридор, следуя к палатам больных. Им до сих пор не встретился ни один сотрудник, даже пациентов нигде не наблюдалось.

– Все на празднике жизни? – Гилберт стянул с лица маску и покосился на приоткрытую дверь, ведущую в кабинет кардиолога. Мать его, у этой больницы был даже личный кардиолог!

Родерих коротко глянул в другую сторону, там, где за толстым стеклом должна была находиться большая рекреация, где больные проводили свой досуг днем. Вдруг он встал как вкопанный, не в силах отвести взгляд от стекла.

– Праздник жизни, говоришь?.. – медленно повторил он и шагнул ближе к прозрачной стене. Гилберт посмотрел туда же и цокнул языком, инстинктивно касаясь пальцами заткнутого за пояс пистолета.

Вся рекреация была залита кровью. Под люминесцентными лампами отчетливо была видна кровавая дыра на животе у одного из душевнобольных, который завалился на бок у стены. Два других осели на диване перед перекошенным на бок телевизором. За залитым кровью столом так и остался сидеть четвертый, положив голову на какую-то детскую книжку – после того, как его пару раз приложили головой о стол, ему нанесли несколько уже знакомых ножевых ранений в спину и шею.

У распахнутого входа лежала сломанной куклой медсестра, в неестественной позе раскинув руки.

– Узнаю почерк нашей девочки, – мурлыкнул Гилберт и достал пистолет из-за пояса, снимая с предохранителя.

– Теперь ясно, почему нигде нет персонала, – Родерих отступил от стекла и пошел по коридору дальше, там, где больничное крыло переходило в центральную часть здания. Где-то там все еще бродил и резал на куски людей маньяк в белой атласной ленте.

* * *

– Я бы хотел поздороваться с главврачом, но что-то мне подсказывает, что он не сможет меня поприветствовать, – сообщил Гилберт, когда они прошли мимо распахнутых настежь дверей подсобных помещений и бывших кабинетов. С рекреации они насчитали в коридорах около двадцати трупов, потом Гилберт сбился и перестал считать. С их прибытия прошло минут двадцать, а впечатлений хватало уже на год вперед.

– У персонала должно быть оружие на такой случай, но все они голы, как соколы. Даже у охранника я видел только электрошокер с дубинкой.

– Если главного врача действительно волнует сохранение репутации элитного заведения, где всем клиентам будет уютно и комфортно, то не окажется удивительным, если все травмирующее оружие было заперто где-нибудь на складе, и получить к нему доступ можно лишь по личной расписке...

Гилберт остановился так резко, что рассуждавший Родерих чуть в него не врезался.

– Там, – коротко сообщил Байльшмидт, буравя взглядом конец коридора, там, где арка вела в открытый сад. Никого не было видно, но Гилберту сейчас почему-то верилось. Казалось, у него было какое-то звериное чутье на это.

Быстро обменявшись взглядами и молчаливо выстроив план действий, они разделились.

Когда Гилберт исчез в тени ответвляющегося коридора, Родерих вздохнул, рассеянно смахнув с халата невидимые пылинки, и шагнул в арку.

Большой сад был бы красивым, если бы сейчас не была промозглая осень. Снег, не долетая, превращался в мелкий моросящий дождь, и теперь все деревья, скамейки и мост через почти полноценную реку выглядели поблеклыми и сырыми.

У небольшого дуба лежал, держась за распоротый живот, мертвый главврач. На широком лице застыло удивленное и болезненное выражение, словно он до сих пор не мог поверить в то, что с ним произошло.

На мостике стояла Наташа и крепко прижимала к лицу заляпанный кровью бежевый шарф, вдыхая его запах. Родерих смог вспомнить, что этот шарф был на главвраче при их встрече несколько дней назад.

Девушка повернулась, и Родерих увидел ее покрасневшие заплаканные глаза.

– Брат... Мой братик... Я не хотела, я просто разозлилась... Мой братик... – слезы лились по щекам, пока она причитала, комкая шарф. Тонкие бледные плечи ходили ходуном, когда она всхлипывала, – Я больше так не буду... Я не буду никуда выходить... Я буду тебя слушаться, я буду хорошей... Пожалуйста, – она посмотрела на полицейского, и словно только теперь его действительно увидела, – Пожалуйста! Помогите, помогите, братику плохо...

– Я уже не смогу ему помочь, – Родерих снял халат и накрыл уже остывающее тело главврача. У него так же не было никакого оружия. Даже зная угрозу от своей подопечной, ему не пришло и в голову причинять ей вред.

«Стоило ли сокрытие преступлений своей сестры собственной жизни?»

На лице Наташи внезапно отразилась дикая злость.

– Если вы не можете ему помочь, я не буду с вами хорошей, как просил братик, – словно предупредила она. В руках блеснул длинный окровавленный нож – раньше его скрывал шарф. Против пистолета он был бесполезен, так рассудил Родерих, и подумал, что помощь заходящего с тыла Гилберта ему может и не потребоваться. Когда девушка нападет, он сможет дать отпор.

Другое дело, что он действительно не любил стрелять в женщин. Может быть, они смогут ее просто скрутить.

– Гражданка Беларуси, Наталья Орловская, – монотонно начал зачитывать Родерих, просто для того, чтобы потянуть время и дать Байльшмидту, который где-то запропастился, дополнительную минуту, – Вы обвиняетесь в убийстве более тридцати человек на территории Федеративной Республики Германия. Вы будете арестованы и сопровождены в отделение полиции для дальнейшего расследования ваших действий.

А вот это Наташа восприняла неожиданно осознанно.

Девушка вдруг крутанулась на каблуках, отбросив в сторону шарф, и вот тогда у Родериха пробежались по спине мурашки. Его не сильно напугали трупы, коих он поведал достаточно и раньше, его не заставил напрячься нож в руке, но когда безумный маньяк-убийца посмотрел на него кристально разумными глазами, вот это показалось самой страшной вещью на свете.

Наталья резко полузарычала-полувзвыла, бросившись вперед с крепко стиснутыми кулаками, словно собиралась не зарезать, а просто забить полицейского насмерть. Эдельштайн резко поднял пистолет, поняв, что медлить и оттягивать момент больше нельзя, и прицелился, но девушка внезапно исчезла из поля зрения.

На секунду Родериха пробил холодный пот – не успел, она каким-то образом ушла из поле зрения, спряталась, бросилась в бок за деревья, и прав был Гилберт, он потерял сноровку уже черт знает сколько лет назад, и бесполезнее куска мусора действительно не существует, и теперь она точно его достанет, – но, в то же мгновение, раздался сильный плеск и вопль, полный удивления и ярости. Родерих моргнул, медленно опустив пистолет, смотря на крепко скрученную, промокшую насквозь девушку, которую прижимал к земле не менее мокрый Байльшмидт. Оказывается, она просто упала. Наташа, так и не ступив дальше моста, издала вопль, полный удивления и ярости, и грохнулась на землю у воды, крепко схваченная появившимся Байльшмидтом. Сейчас же из рук шипящей Орловской Гилберт выкручивал стиснутый в побелевших пальцах нож.

Потребовалось еще пара секунд, прежде чем разум Эдельштайна смог осознать, что только что случилось.

– Ты подплыл к мосту под водой? – наконец с удивлением он выдал.

– Ага, – хрипло и довольно отозвался Байльшмидт.

– Как в дешевых американских фильмах?.. - после паузы, уточнил Родерих.

– Спасибо скажи, придурок! - помрачнел Гилберт, – Не схвати я девчонку за ногу, когда она на тебя рванула, был бы уже трупом, суицидник хренов. Чего ты ее бесил? Ах, черт! – Гилберт еле увернулся от прицельного пинка, и крепче прижал ноги выплевывающей проклятья девушки к траве. Щелкнули наручники, и Гилберт вытер пот с лица, для надежности продолжая сидеть на девушке. Униформа медика на нем промокла до нитки, и он успел продрогнуть от холода.

Отстранено это отметив, Родерих было начал смотреть по сторонам, думая, что на него накинуть, но почти сразу обрубил себя, немного смешавшись от собственных мыслей.

* * *

– Она тебя не ранила? – через пару минут спросил Гилберт.

– Нет, – Родерих сидел рядом на траве и смотрел на лежащее вдалеке тело главврача, закрытого зеленым халатом.

– Это хорошо, – после некоторого молчания, тихо произнес Гилберт, и почувствовал, как чужая рука взъерошила его волосы.

Рядом лежала на траве крепко связанная девушка, сжавшаяся в комок, и без остановки рыдала. Приступ агрессии прошел, и сейчас она уже не сопротивлялась, лишь тихо всхлипывала, зовя на помощь своего брата.

– Знаешь, что я нашел у нее в кармане?

– Пропуск главврача?

– Ага, стянула, небось. По нему и выбиралась на волю.

– Как глупо и нелепо.

– Как и вся наша жизнь.

С неба на землю падал пушистые снег, оседая на деревья.

* * *

– Благодаря мне операция была проведена блестяще! Начальник даже собрался приставить меня к какой-то там награде. Мне, конечно, это не сильно важно, кому нужны эти побрякушки...

Гилберт, закинув ногу на ногу, сидел в своем кабинете, по-барски раскинувшись в кресле за столом. За соседнем столом сидел Франциск, на его столе – Тони, у прохода сформировалась толпа из местных копов, и еще тройка миловидных девиц из операторской, хихикая, пристроилась у окна, уже час как слушая приукрашенный эпитетами и, порою, матами, рассказ Байльшмидта.

Почему-то Родериху досталась роль даже не второго плана, а скорее даже декораций.

– Это было так опасно! Выйти один на один с серийным убийцей... – произнесла одна из девушек, прикрывая рот ладонью.

– Детка, опасность – мое второе имя, – вальяжно ответил Гил, и все три девицы посмотрели на него с нескрываемым восхищением. Тони закатил глаза, а Франциск наклонился, тря пальцами переносицу, пытаясь скрыть смех.

– Смотри, Франц, сейчас Гил уведет у тебя всю клиентуру, – протянул Антонио, кивнув на о чем-то восторженно переговаривающихся девушек.

– Не говори при мне слово "клиентура", у меня с ним нездоровые ассоциации, – скривился Гилберт и изменился в лице, когда в проеме заметил проходивший мимо силуэт.

– Я скоро приду, – о чем-то подумав, коротко хлопнул по столу Гилберт и вышел из кабинета.

* * *

– Эй, – окликнул он Родериха у выхода из корпуса. Засунув руки в карманы, Гилберт спускался по ступеням.

Эдельштайн остановился, чуть недовольно нахмурившись, словно Байльшмидт собирался нарушать его четко установленные планы. В прочем да, собирался, это же Байльшмидт.

– Далеко собрался? Нам по пути.

– Потрясающая уверенность в том, чего не знаешь. Как и всегда, – поправив очки, сказал Эдельштайн, продолжив путь. Но не став прогонять догнавшего его и идущего рядом Гилберта.

– Там есть хороший бар, – протянул он, ткнув пальцем в здание через аллею, – Отличное пиво разливают.

– Я не собирался обедать.

– А я не собирался спрашивать. Не нуди, я угощаю, – и добавил так важно, словно решающий аргумент: – Я покажу тебе официантку с самой короткой юбкой, тебе понравится!

Родерих впервые в жизни не смог сдержать улыбки.

URL
Комментарии
2013-11-27 в 19:50 

Йоонст.
si vis pacem para bellum
тря пальцами переносицу
Вы порвали меня на десяток филологически озабоченных регенчиков.

Собственно, в вашем тандеме я не сомневался и даже ждал. Спасибо, порадовали.
Весь фик думал, что это Лизка - маньяк.

2013-11-27 в 22:25 

~Amaterasu~
Я тоску свою звериную заливаю пенной брагой.©
Йоонст., спасибо, приятно слышать)

*аккуратно слепливает десяток филологически озабоченных регенчиков в единое целое*
Вот почему нельзя дописывать тексты впохыхах и в последний момент.

2013-11-27 в 22:27 

Йоонст.
si vis pacem para bellum
~Amaterasu~, тут нужен особый филологический клей хД

2013-11-29 в 09:17 

Полина-чан
Work hard, and everything will follow. // Еврей работает бесплатно, и всё во имя красоты! (с)
А я, в отличие от Регена, вообще не думала, что Элизабет может быть убийцей. Я думала: "Колотые и резаные раны? Белая лента для волос? Славянка?.. Ну нет, ребята, вы меня запутали. Я не знаю, кто это" х) И я не прикалываюсь сейчас. Вчера Шерлок из меня был никакой х)
Короче говоря, молодцы вы. Меньшего от такой пары действительно не ожидалось) *правда, почему-то меня пару раз посетила мысль в духе "Франц не тупой!", но это так, личные загоны, видимо х)*

2013-11-29 в 10:49 

purple spectra
«Этот старый мир весьма забавен. Над ним нельзя не смеяться. Ведь если не смеяться, можно сойти с ума» © Т.Пратчетт
Йоонст.,
Вы порвали меня на десяток филологически озабоченных регенчиков.
Я филологический дегенерат - скажите, что не так с фразой? хD
Собственно, в вашем тандеме я не сомневался и даже ждал. Спасибо, порадовали.
Благодарю ))

Полина-чан,
Колотые и резаные раны? Белая лента для волос? Славянка?.. Ну нет, ребята, вы меня запутали. Я не знаю, кто это
Нет, серьезно? :lol: Мне казалось, все было прозрачно еще с обрывка банта, но, в таком случае хорошо, что хоть какая-то интрига была сохранена )))
правда, почему-то меня пару раз посетила мысль в духе "Франц не тупой!", но это так, личные загоны, видимо х)
Франц не тупой!)) Почему такие мысли? Ему было просто влом стараться. Может быть, вначале отчет выглядел прилично, но... ему наскучило его писать и под конец он уже писал стихами :lol:
Короче говоря, молодцы вы.
Спасибо, мы очень рады)) \o/

2013-11-29 в 11:33 

Йоонст.
si vis pacem para bellum
purple spectra, ну, "тря" - это как-то странно, так не пишут и не говорят. "Потирая", штоль)

2013-11-29 в 11:42 

purple spectra
«Этот старый мир весьма забавен. Над ним нельзя не смеяться. Ведь если не смеяться, можно сойти с ума» © Т.Пратчетт
Йоонст., оу! Я учту, спасибо :-D

2013-11-29 в 12:56 

Полина-чан
Work hard, and everything will follow. // Еврей работает бесплатно, и всё во имя красоты! (с)
purple spectra, да я тебе отвечаю х) Не то чтобы я судорожно думала, кто маньяк, но вот мысли о Наташе в голову точно не вскочило. Уж не знаю, почему)

Франц не тупой, вот я и говорю, однозначно х)) Просто мне показалось, что нечто такое вроде бы в мыслях Гилберта промелькнуло. Может, мне просто показалось. Но организм воспротивился, лол х))

2013-11-29 в 12:59 

Йоонст.
si vis pacem para bellum
purple spectra, обращайссь х)

   

Fic an art!

главная