14:46 

Полина-чан и Carpathian Hedgehog

Хеталийский Рандом
Название: От локтя!
Авторы: Полина-чан и Carpathian Hedgehog
Персонажи: Польша, Россия
Жанр: джен, стёб, АУ (в роли спортсмена выступает страна)
Рейтинг: PG-13
Примечания: в Польше жест «bras d’honneur» («рука чести», «жест по локоть» - общеизвестный оскорбительный жест, во многих странах используется как символ грубого отказа и прямого оскорбления; синонимичен среднему пальцу по значению) стал известен как «жест Козакевича». Он дважды показал его советской публике, которая шумела, свистела и издевалась во время его выступления (тогда Козакевич установил мировой рекорд по прыжкам с шестом – 5,78 м). Само собой, этот жест был в высшей степени оскорбительным, и мог послужить поводом к тому, чтобы у Козакевича отсудили золотую медаль. Однако польский дипломат заявил, что рука спортсмена просто непроизвольно согнулась в результате мышечного спазма. Награду было решено оставить.
Предупреждение: вероятно, вольное обращение с порядком проведения Олимпийских игр и награждения чемпионов.

Иван был зол. Невероятно зол. И совсем не той своей привычной, фирменной яростью, которая, почти никак не проявляясь внешне, тем не менее наполняла его черты зловещим, пугающим выражением. Тем самым, которое заставляло его подчинённых нервно вздрагивать и откладывать шлакоблоки при любом подозрительном шорохе, посторонних - боязливо перешёптываться, а Альфреда Джонса - усиленно наращивать оборону и ласково называть его за глаза Империей Зла, в приватной и не очень обстановке.
Однако в тот момент Брагинский мог вызвать у стороннего наблюдателя разве что сочувствие или усмешку. Он, скрежеща зубами, пыхтел в бессильной злобе, при этом сосредоточенно, мрачно разминая кисти рук; его вспотевшее лицо по цвету сравнялось с кумачом - резко подскочило давление. Да и сам он внутри клокотал, словно только что вскипевший чайник.
Наверное, глупо было ему, умудрённой опытом и всё ещё могущественной сверхдержаве, так реагировать на выходку польского парнишки. К тому же умом Брагинский понимал, что это, скорее всего, намеренная провокация. Но он уже не мог ничего поделать со своим раздражением. По мнению Ивана, этот бяло-червонный засранец явно нарывался. Иначе Брагинский никак не мог объяснить этот фарс, произошедший у него на глазах.
Самым забавным было то, что русского взбесило даже не само действие. Выступавший не снимал шорт и не сверкал ягодицами на весь стадион, да и на советский флаг не мочился… Нет. Всё было относительно тихо и мирно. Вернее, было бы. Если бы не выражение лица спортсмена, пойманное Брагинским в бинокле. Дерзкое, победное, наглое, полное превосходства... Брагинскому так и хотелось съездить кулаком по этому лицу, разбив нос, и оставить кровавого орла на белоснежной коже. "Как раз будет похоже на его старый флаг", - подумал он. То, что изначально этот флаг символизировал орла белого, пафосно улетавшего в закат, а не орла расквашенного, пристыженно сползающего в кефир, Брагинского уже ни капельки не волновало.
Едва не оглохнув от рева болельщиков, скандировавших: «Польска! Польска!», - Иван решительно поднялся с кресла VIP-ложи, грузно опершись на массивные подлокотники. Он твёрдо решил разобраться в ситуации. В конце концов, это было делом чести.
* * *

Феликс сидел в раздевалке, закрыв глаза, прислонившись спиной к холодной стенке, и восстанавливал дыхание. В голове немного шумело, кровь ритмично, но чуть поспешно стучала в висках. В ушах всё ещё стоял рёв трибун. Кажется, только что он установил мировой рекорд. И полное понимание этого пришло не на месте события, а лишь спустя какое-то время – в этой маленькой, не слишком хорошо освещённой комнате, где Лукашевич был к тому же и один. Но в такой момент он не думал о восторженной публике. Эйфория накатывала постепенно, но мощными волнами, вытесняя все мало-мальски связные обрывки мыслей. Растворившиеся в потоке эндорфинов, они были сейчас ни к чему. Вместе с осознанием своего триумфа на лице Феликса расплылась победная усмешка, а опустошённое после соревнований тело снова начало наливаться силой. Вообще было ощущение того, что он сейчас играючи может сделать всё, что угодно – хоть горы свернуть, хоть море вброд перейти. И это просто невероятно пьянило.
Пропитанная потом майка липла к телу, и, отметив это где-то в отдалённом уголке сознания, Феликс поднялся со скамьи и быстрым жестом стянул её с себя. На секунду залюбовавшись своим отражением в зеркале на стене, поляк не глядя швырнул кусок намокшей ткани куда-то в сторону дверного проёма. То, что в этот момент дверь откроется – предательски бесшумно, - Лукашевич никак не ожидал. Равно как и того, что скомканная майка завершит свой полёт, с размаху соприкоснувшись с лицом вошедшего.
- Что, гусарчик, радуешься победе? - нарочито приветливо осведомился переступивший порог раздевалки Брагинский – а вошедшим, несомненно, был именно он, - брезгливо двумя пальцами убрав с плеча измятую майку. Те, кто знал Ивана достаточно близко, понимали, что за этой вполне невинной улыбкой скрывалась едва сдерживаемая злость, готовая в любой момент выбраться на поверхность. Однако оглушенный ощущением победы Феликс был в тот момент не в состоянии различить пятьдесят оттенков настроений Брагинского, а потому просто кивнул, продолжая лучезарно улыбаться.
- Рановато, рановато... – усмешка Ивана погасла, глаза как будто потемнели. Его сильные пальцы вцепились мёртвой хваткой в жилистое предплечье спортсмена.
- Ай... Больно!.. С ума сошёл, типа? Я свободная страна! – Феликс протестующе дёрнулся, стремясь вырваться из захвата, но безуспешно. Все же Брагинский был раза в два, а то и три крупнее его самого.
- Ну-ну, - снисходительно хмыкнул Иван и сдвинул брови. Казалось, даже воздух вокруг него стал холоднее; по коже Лукашевича тут же стремительно пробежали мурашки. - Я требую объяснений, - отчеканил он, вытаскивая из кармана несколько чёрно-белых полароидных карточек, пахнущих чем-то химическим, и тыкая их под нос Феликсу. На них светловолосый человек в белой майке и темных шортах, высунув язык, демонстрировал в камеру оскорбительный жест: левая ладонь легла на сгиб локтя правой. Получилось нечто вроде гигантского эрегированного члена. - Это засняли мои люди. Ты показывал это в мою сторону. Что это вообще такое?! – до этого спокойный и даже тихий голос Брагинского мгновенно окреп, обретая явственные интонации угрозы.
- Ну... это... вроде я. И рука тоже моя, кстати. Не признал, что ли? - после некоторого молчания нашелся Феликс. Ситуация определённо начинала пахнуть жареным. Однако почти наркотическая доза триумфа в крови заставляла слова срываться с губ, благополучно минуя мозг.
- Не дерзи мне, сучонок! – процедил Иван, огромным усилием воли сдерживаясь, чтобы не отвесить блондину мощную затрещину. Вместо этого он лишь усилил захват. - И без тебя вижу. Я спрашиваю: ты в своем уме? Ты сам отдаешь себе отчёт в том, что ты сейчас сделал?
- Хм… да не очень, если честно, - зелёные глаза по-прежнему полыхали отчаянно весёлым блеском. Казалось, этот малый не боялся ничего на свете, а усилившаяся хватка Брагинского вообще не возымела никакого эффекта. - А вот судья его отдал. В книгу рекордов, - нотки гордости в голосе Феликса выводили ещё больше.
- Ты, наверное, еще и на медаль рассчитываешь... Забудь об этом, - отчеканил Иван, произнеся последнюю фразу едва ли не по слогам.
- Co to kurwa jest?! - взвился Феликс и, с силой извернувшись, смог-таки освободиться от стального захвата оппонента. - Ты чё, опух? В честь чего это?
- В честь того, - с каким-то мрачным удовлетворением передразнил его тот. - За оскорбление хозяев Олимпиады полагается штраф. Чем сильнее оскорбление, тем он больше. А ты меня очень огорчил... Я думаю, твоя конфискованная медаль станет для меня прекрасной сатисфакцией...
Лукашевич похолодел. Эйфория за доли секунды улетучилась без следа, а ледяная змейка страха опутала и стянула всё его нутро. Так, что даже ноги неожиданно подкосились. Только теперь он начинал понимать, что дело действительно принимает скверный оборот. «Да босс меня на фарш пустит!» - промелькнула в его голове паническая мысль. Надо было что-то делать. Быстро. Решительно.
- Т... ты все неправильно понял! – лихорадочно промотав в голове несколько вариантов развития разговора, Феликс выбрал всё же отнюдь не решительный, а именно - пойти на попятный. Прикрыться дрожащей улыбкой, слегка заикаться, и тогда, возможно, Брагинский может поверить… - Мне просто руку очень сильно свело. Тотально так, понимаешь? Ты представь: мне тут через пять минут выступать уже, а я руку разогнуть не могу. Это ж капец! Я чуть не помер от нервов прямо там: прыгаю по полю, как в жопу раненный олень, мну этот бицепс - вот как камень был, отвечаю!, - а толку ноль... - запричитал он, пытаясь поймать в лице Ивана хоть какое-то выражение сочувствия. Тот и в самом деле смотрел на него понимающим взглядом.
- Стало быть, судорога… - пробормотал он бесцветным голосом. - Ну, если так... Дай руку. Ту самую, - неожиданно попросил он. Вернее, даже не попросил, а приказал – так, что Феликс, не задумываясь, мигом протянул руку. - Вытяни её, вот так, да... Ну ведь врёшь же, сукин ты сын! - воскликнул Иван, ощупывая сгиб локтя, на котором вылезла вспухшая голубая венка. – Ты не мог выиграть это соревнование с нерабочей рукой. По определению.
«Твою мать... А что я ещё должен был сказать? - злобно размышлял Феликс, уходя в себя. Что ты меня задолбал своими поучениями, своим скотским отношением ко мне, своим тотальным контролем?.. Эх, Лит, бедняга... А ведь ему ещё хуже... Этот упырь к нему в любое время суток вломиться может, если ему моча в голову ударит. Кто бы со мной так сделал - получил бы по морде...».
- Чего ты там шипишь про меня? - выдернул его из потока мыслей Брагинский. Феликс в недоумении пожал плечами: он что, сказал все это вслух? А даже если так, то и чёрт с ним. Пусть знает, что он обо всём этом думает. Вот только как ни крути, а медаль была нужна катастрофически. Внутренне скривившись, Лукашевич заглянул Ивану в глаза – для этого ему пришлось едва ли не запрокинуть голову – и снова заговорил:
- Вань, ну войди в моё положение! – тихо, жалобно, со слезой в голосе. - Меня босс тотально прибьёт, если я без медали приеду. Он уже знает, что я выиграл...
- Я тебе не Вань, - поморщившись, огрызнулся Брагинский. Этот поляк его уже достал своими причитаниями и мольбами, за всё долгое время их знакомства; и самым ужасным было то, что всякий раз Иван внутри не мог сопротивляться, оставаясь непоколебимым лишь внешне, да и то недолго. Но слава Богу, что Феликс этого не знал – Брагинскому казалось, что он теперь и так начал позволять себе слишком многое. Пусть считает это редким проявлением его милосердия.
- Так уж и быть, - задумчиво протянул Иван. Однако так просто соглашаться было нельзя. Должна же быть хоть какая-то моральная компенсация – во-первых, за тот самый жест на поле, а во-вторых, за неосторожный дерзкий взгляд, который при этих словах метнул на него Феликс. И, кажется, в голове его появилась одна идея. - Я оставлю тебе и медаль, и рекорд. Но только при одном условии...
* * *

Крики и аплодисменты с трибун уже не отдавались эхом в ушах. Они были вполне реальными и ощутимыми – от огромной толпы людей, присутствовавших на награждении чемпионов, Феликса отделяла лишь дверь той самой раздевалки, куда некоторое время назад столь бесцеремонно вломился Брагинский. Сейчас хозяина Олимпиады здесь уже не было – тихо, но зловеще посмеиваясь и потирая огромные ладони в предвкушении зрелища, Иван покинул комнатушку и отправился обратно в VIP-ложу, к своему боссу. Лукашевич искоса взглянул на себя в мутноватое зеркало и выругался сквозь зубы, проклиная всё на свете. Вернее, проклиная одного конкретного человека. Обладай Феликс хотя бы минимальной магической силой, этого человека обязательно бы в ту же секунду хватил удар. Прямо в удобном кресле VIP-ложи.
«Так, Феликс, успокойся. Успокойся, - мысленно произнёс поляк, прикрыв глаза. – Это ненадолго. Всего лишь на минуту. Может, даже меньше. Всего лишь какое-то награждение, подумаешь. Всего лишь олимпийское награждение, которое транслируется едва ли не по всем каналам в десятки стран мира… Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт!!!». Самовнушение совсем не помогало. Непрошеные мысли так и лезли в голову, и избавиться от них не представлялось никакой возможности. Лукашевич глубоко вдохнул. Оставалось только, собрав в кулак все нервы и мужество, выйти на стадион и получить медаль. И плевать, как на него будут смотреть после этого.
Краем сознания Феликс отметил, что вызывавший чемпионов для награждения, чей голос летел над стадионом, в разы усиленный микрофоном и динамиками, перешёл к объявлению результатов прыжков в высоту. Внутри у поляка невольно всё перевернулось. Час «икс» настал. Пути назад не было. Поэтому, услышав заветное: «Польша!», после которого раздались громкие аплодисменты, свист и выкрики зрителей, Лукашевич решительно дёрнул ручку двери и распахнул её, выходя на всеобщее обозрение из полутьмы раздевалки.
Взорвавшиеся ещё большим всплеском восторга трибуны при его появлении неожиданно затихли. В одно мгновение, будто огромный оркестр, повинуясь короткому жесту невидимого дирижёра. Казалось, пролети в этот момент над стадионом одинокая муха, её жужжание раздалось бы едва ли не громом во внезапно повисшей над многотысячной публикой тишине.
Феликс Лукашевич, олимпийский чемпион в лёгкой атлетике по прыжкам с шестом, гордо шагал через всё поле стадиона для получения золотой медали в облегающем нежно-сиреневом платье чуть выше середины бедра.
Спустя несколько секунд – которые самому Лукашевичу показались вечностью – послышались редкие смешки. В какой-то ничтожный промежуток времени к ним присоединились другие; смех трибун креп и в конце концов превратился в громогласный хохот, пополам с улюлюканьем и бесчисленными хлопками ладоней. Объективы камер, как и ожидалось, тут же направились в сторону спортсмена; а комментаторы из разных стран, захлёбываясь словами, затараторили в радиомикрофоны, каждый на своём языке, призывая зрителей телетрансляций проникнуться этим шокирующим моментом. Определённо, Брагинский знал толк в унижении других.
Каких титанических усилий в это мгновение стоило Феликсу не развернуться и не ринуться прочь, не знал никто. Да и вряд ли когда-нибудь узнает. Крепко стиснув зубы и при этом ещё умудряясь улыбаться, он поднялся на сцену, сооружённую специально для награждения победителей. Миловидная девушка, глядя на Лукашевича круглыми глазами, надела на его шею ленту с медалью. Поляк встряхнул светлыми волосами, заставляя тонкую полоску ткани съехать чуть ниже по шее, и поднял глаза на трибуны. Они ликовали; многие даже повскакивали со своих мест, чтобы лучше видеть спортсмена. Люди всегда, тайно или явно, любили скандалы. Особенно такие громкие.
«Что, теперь доволен, сволочь?..» - Феликс кинул взгляд выше, в сторону VIP-ложи, где должен был сидеть Иван. Как ни странно, стыда почти не было. Была какая-то отчаянная решительность, из той категории, о которой народ говорил «помирать, так с музыкой!». Она заглушала даже чувство страха того, что в скором времени должно было ожидать Лукашевича после его выходки. И ведь не объяснишь же ситуации… Так что в данный конкретный момент нужно было просто делать вид, что его ничто не волнует и что это чёртово сиреневое платье, которое Брагинский притащил невесть откуда, едва успев озвучить своё условие – ни много ни мало, а парадно-выходной костюм для особых случаев, под определение которых награждение на Олимпийских играх подпадает как нельзя лучше. Поляк вызывающе осклабился в предполагаемом направлении, где расположился Иван, и готов был поклясться, что до него долетели микроволны злобной – от того, что Феликс всё-таки умудрился не до конца потерять лицо - и вместе с тем торжествующей ауры русского.
А сидевший за многие километры от Москвы перед мерцающим экраном телевизора босс Лукашевича сверлил тяжёлым взглядом спортсмена, ослепляемого вспышками фотокамер. Раздался хруст – карандаш в его пальцах не выдержал и сломался пополам под их давлением. По возвращении Феликса их однозначно ожидает очень долгий разговор.

URL
   

Fic an art!

главная